Пламенный аккорд полностью

Я плюхнулась в одно из кресел, которые расставили полукругом на танцполе лицом к сцене для нас – группы и нашего продюсера. Мы довольно легко согласились с тем, что имеет смысл снимать лос-анджелесские прослушивания в баре Дилана, потому что это было именно то место, где мы могли бы проводить настоящие прослушивания, даже если бы мы не снимали их для документального телесериала. Никто не хотел сниматься в какой-то телестудии или на фальшивой съемочной площадке, и Зейн, в частности, сказал, что он ни за что не собирается «сидеть на каком-то гребаном троне, как в каком-то дерьмовом реалити-шоу, и судить людей».

И все же мы были здесь – сидели на старых театральных сиденьях, позаимствованных из какого-то заброшенного театра, в центре бара Дилана, на сцене играла домашняя группа, состоящая из наших друзей, и мы чувствовали себя чертовски по-домашнему – единственной странностью были съемочная группа и камеры, и, конечно, огромный установленный экран-ширма, загораживающий нам вид на одну сторону сцены, где претенденты стояли и играли для нас на гитаре. За экраном горел свет, который отбрасывал на него какой-то силуэт, но он был почти размытым. Большую часть времени невозможно было сказать, мужчина это, женщина или инопланетянин.

Зейн рвал и метал по этому поводу, говорил, что нам нужно видеть внешность кандидата, но Броуди убедил нас согласиться с идеей, которая полностью принадлежала Лив. И мы доверились Лив, как всегда.

По ее словам, слепые прослушивания – удачный вариант для телевизионных зрителей. Добавляют драматизма.

Как будто нам необходимо было что-то добавить к драматизму живых прослушиваний с присутствующим здесь Зейном. И все мы расходились во мнениях по поводу каждого игравшего для нас гитариста. Пока мы могли согласиться только насчет тех, кто полностью провалил прослушивание.

В данный момент ребята все еще спорили, а это означало, что, хотя я уже мысленно нежилась на пляже острова Кауаи, мне приходилось делать вид, что нахожусь с ними, здесь, пока не прекратятся дебаты.

Как обычно, Джесси и Зейн бодались. Дилан молчал, откинувшись на спинку кресла, а я изо всех сил старалась не потерять самообладание. Все закончилось почти полчаса назад; я уже успела отойти, чтобы проверить сообщения, и вернуться. Мы уже наполовину прослушали лучшие хиты группы The Guess Who, а они до сих пор обсуждали парня из Ванкувера, который на прошлой неделе сумел произвести впечатление на Джесси своим исполнением песни Оззи Осборна «Crazy Train», и девушку, которая вчера исполнила странно замедленную и в чем-то знойную кавер-версию песни группы Avenged Sevenfold.

– Если бы у нее не было сисек, – говорил Джесси, – ты бы по-прежнему считал, что она сыграла «God Damn» чертовски круто? – Он сидел слева от меня, хотя я почти не смотрела на него в течение всего этого процесса – если только не включались камеры и мне не приходилось вести себя как ни в чем не бывало.

– А у нее разве были сиськи? – сухо спросил Зейн. Он развалился в кресле по другую сторону от Джесси, одетый в свой фирменный черный кожаный жилет поверх потертой белой футболки и в джинсы с заниженной посадкой, намеренно обнажающей дорожку волос от паха до пупка. У Зейна горячее тело, да. Хотела ли я это видеть? Нет.

Он убрал с лица волосы, запустив в них пятерню, унизанную кольцами, и его льдисто-голубые глаза встретились с моими. Он подмигнул.

Я вздохнула.

Я не стала утруждать себя упоминанием о том, что девушке, о которой идет речь, едва исполнилось восемнадцать, и, вероятно, ее вообще не должно было здесь быть, и, скорее всего, не было бы, если бы не тот факт, что мы снимали эти прослушивания для «добротного телевидения» и все такое.

– Итак, что, если никому не удастся сразить нас наповал, что дальше? – спросил Дилан, наверное, в десятый раз за неделю, устав от бесконечного спора. Он сидел справа от меня, вытянув перед собой длинные ноги в джинсах с подворотами. Я взглянула на него, и он бросил на меня страдальческий взгляд, его зеленые глаза умоляли меня помочь ему покончить с этим безумием. – Может, мы просто выберем кого-нибудь для телесериала, – предложил он, – и вышвырнем его после истечения срока контракта?

– Мы ни за что не станем этого делать, – сказал Джесси.

– А почему нет? – возразил Зейн. – Да какая, на хрен, разница? Разрулим все, насладимся шумихой и уволим его, если он ни к черту не годится.

– Ни за что на свете, – сказал Джесси. – Я не стану делить сцену ни с кем, с кем не хочу ее делить.

– Никто не хочет, – вставил Броуди. Он стоял, прислонившись спиной к стене, скрестив руки на груди в своей кожаной мотоциклетной куртке и едва ли проронил пару слов с тех пор, как ушел последний гитарист. Обычно он молчал, когда работали камеры, но теперь, когда все закончилось, а мы все еще дискутировали, нам явно нужен был голос разума. – Но у нас есть обязательства перед телекомпанией. Если мы не сможем отобрать кого-то, они могут ожидать, что мы продлим съемки и продолжим поиски.