— L’audience sera ajournée en attendant des éclaircissements. Veuillez noter que le tribunal sait comment le savoir en détail[371], — переглянувшись с прочими, оповестил председательствующий, кисловато выглядел только мистер Рэндольф, возможно, он в последний раз голосовал как раз за Трумэна.
Трибунал встал, все в зале встали. Трибунал удалился, следом незаметно исчезли прокуроры, скорее ринулись давать интервью студенты и слушатели юридических факультетов, за ними калмыки, из них остались только двое застывших у клетки, не получившие приказа конвоировать его. Ушли и переводчики, стенографистки, опустела переполненная галерея для загадочных гостей, они определённо должны были обладать особым статусом, манкировать процессом в соседнем зале и пройти согласование американской стороны; кто это вообще такие? Из двери позади судейской трибуны высунулся Лжедмитрий Прохоров и поманил рукой красноармейцев. Когда те вышли, искусственный свет в зале погас, остались только блики, изливающиеся из узких пазов меж портьер, однако ночью не стало и их. Обвиняемые подозревали, что их могли подслушивать, для чего и был разыгран этот спектакль, поэтому коротко условились не обсуждать ничего.
Поджидавшая их толпа, неравнодушные даже сразу после всего люди, сыны Европы и Азии, которых занесло в Нюрнберг не по путёвке, они пришли сюда, не глядя по сторонам и друг на друга, обтекая руины и стоя между ними в очередях, на насыщенных варварством и бюрократией блокпостах позволяя себе лишь страдальческие лица, ночуя под звёздами в степи, после двухсотого километра хаджа свет почти не выявлял их истончившихся фигур, они с некоторых пор оказались в шаге от святости, локомоция зомби, с единственной страстью, бегущие по мелководью, меняющие на перекладных станциях снегоступы, и им меняли, в случае чего уступая свои, в том, как они скатывались со склонов, был особый символизм, легенда этой части Альп, полное гашение эха и сейсмических эффектов, подземная река выносила в тоннель из склонившихся ив плывущие на спине тела, глаза открыты, руки сложены на груди, расстёгнутые шинели медленно перетекают в стихии на уровне согреваемых лучами солнца вод, представители малых народов и не учитываемых даже Красным крестом национальностей молча поделились бураком, молча сопрягались против инкарнации самой субстанции зла, рупоры этой окраины Млечного пути, в котором ещё никого так не взрывали, разочарованная, но бесконечно нацеленная, постепенно разошлась ближе к полуночи.
К Дворцу юстиции примыкал четырёхэтажный тюремный корпус, в его торце имелся проём, который английские солдаты недавно затянули двумя налагающимися краями мембранами из испятнанной грязью и кровью парусины. Вскоре после полуночи оттуда показалась голова фон Нейрата, он с тревогой оглядел двор и вылез. Сразу за ним проявился безразличный Геринг в армейском одеяле, за ним фон Риббентроп, за ним Гесс, за ним Кейтель, Кальтенбруннер, Розенберг, за ним Франк, за ним Фрик, за ним Функ и Шахт. Построились в колонну по одному, согнули руки в локтях, собираясь бежать трусцой. Но тут вылез Карл Дениц, увидел коллег, махнул рукой внутрь. За ним тут же выскочил Редер, за ним фон Ширах, Заукель, Йодль, фон Папен, Зайсс-Инкварт, Шпеер и Фриче. В своей камере остался только Штрейхер, понимая, что стол, хоть и прикрученный к полу, бумага на нём, карандаш, табак, туалетные принадлежности и семейные фотографии — для их шайки уже чересчур щедро, лучшее — враг хорошего.
Близ первой колонны построилась вторая, ждали команды от Геринга. Был ноябрь, холод стоял собачий, им пообещали, что свёртки с одеждой и документами будут лежать на Партейленде, под стрелой, которая раньше указывала, где искать Гитлера. Он поднял руку, но тут со всех сторон ударил свет прожекторов, а вместе с ним, как будто прицепленный к пулям лучей, безудержный смех, тот самый, объяснённый, каким шуты презрительно обдавали палачей во время пыток и перед казнью, разобранный на звуки Аристотелем. Это спасение, шквал, тяготение из недр, из сущности человеческих организмов. Весь Нюрнберг, так наполнившийся к открытию трибуналов, потешался, Нюрнберг был в истерике, временная отмена умеренности, памяти о погибших, о том, что кругом руины и завтра с утра надо лопатой набивать колотым кирпичом тачки…
