Постепенно душа его очерствела, и он уже более не мог существовать без жестокости. Он свихнулся. Его взгляд на жизнь, ценности, чувства изменились безвозвратно. Он переродился. Жестокость стала, хоть и не заметно для него, неотъемлемой частью его существования и гарантией высокого положения в преступном мире. За него говорила его репутация. Его репутация была оправданна, а его семья стала ее жертвой. Он не просто добивался положения в преступном мире путем демонстрации жестокости. Он сделал для этого больше – он переродился и стал не просто жестоким человеком, а человеком, которому нравиться жестокость. Человеком, который сладострастно упивается безмерною, неутомляемою, беспричинною, звериною жестокостью.
Человек, убив единожды, изменится навсегда. Он изведет себя думами и, раскаявшись, воспрянет, чтобы впредь жить праведно. Либо не найдя нить добра, душа его погрузится в пучину мрака, которая переродит его взгляды, ценности, жизненные устои и приведет к следующему преступлению, и к следующему, и так до тех пор, пока его деяния не станут неотъемлемой частью его жизни… И решением всех проблем станет привычное для него преступление – как закономерная норма. Нутро этого человека не будет испытывать раскаяния, сострадания и других чувств ввиду ужасной обыденности, воспринимаемой им как нормальное явление. Он перестает видеть в преступлении нечто непозволительное и руководствуется уже имеющимся опытом безнаказанности, легко приобретенных благ и выгод. Это вполне устраивает всех преступников до тех пор, пока их жизни не будут отняты такими же злодеями, как они сами. Или пока они не потеряют свободу, точнее, пока ее у них не отнимут».
Да, отец Ифриса был именно таким. Он стал жесток от безысходности. Он сопротивлялся жестокости, его нутро восставало против совершаемого кровопролития и преступлений, но в конечном итоге привычка переродила его. Он утратил сострадание, жалость, человечность. Превратился в зверя и жил по свирепым законам преступного мира. Да, он сам не заметил, как изменился. Его жестокое поведение было для него естественным, без чего он не мог существовать. Он не думал о причинах, о последствиях своих действий, он действовал инстинктивно. Его новоприобретенная жестокость, которая пропитала каждую клеточку его существа, став неотъемлемой частью натуры, не поддавалась контролю. Любовь к супруге, до тех пор жившая в нем, была принесена в жертву. Он стал видеть в супруге лишь помеху. Простое ее появление вызывало в нем агрессию, гнев. Он не размышлял: почему, за что? А как хищник инстинктивно хотел, чтобы жертва знала свое место, желал видеть в ней страх, как показатель собственного величия, силы и могущества. Он получал небывалое удовольствие каждый раз, когда она судорожно рыдала, стоя перед ним на коленях. Когда она содрогалась от его криков, когда билась в конвульсиях от нанесенных им ударов… Хищник насыщался только тогда, когда жертва пребывала в последней стадии страха за свою жизнь и нисходила до последней ступени своего достоинства, признавая себя рабой.
Что касается единственного сына, то отец любил Ифриса до смерти. Возможно, как раз по той простой причине, что он был единственным. Отец любил его больше себя, больше всего на свете, больше жизни. Он делал все, чтобы ослабить натянутость отношений между ними. И, не переставая, переживал из-за неудач, что преследовали его в этом деле. Он никак не мог найти ключ от двери, за которой были скрыты душа и сердце сына. Страдал от неуменья выразить свою любовь к сыну. Он не был способен преподнести свою любовь так, чтобы родное дитя все увидело и, наконец, поняло. В то же время он верил, что его строгость положительно скажется на будущем сына и способствует правильному восприятию мира сего.
Однажды, когда его сын был совсем маленьким, отец, став заложником идеи, задумал стать строгим. Спустя четверть века модель поведения, определяющая их отношения, настолько укрепилась, что отец, несмотря на все свое желание, уже более не мог от нее отказаться. Он жаждал проявить теплые чувства к сыну, но не знал как. Внезапный приезд сына, после пережитой ночи, вызвал в нем если не бурю, то всплеск эмоций, но отец сдержался, считая их проявление за слабость, глупость. Отец Ифриса всегда оставался хладнокровным, никогда не терял самообладания, ни разу – в этом случае – не проявлял экспансивных эмоций и чувств, которыми могли воспользоваться враги. Даже находясь на пике эмоционального возбуждения, он никогда и ни при каких обстоятельствах не позволял обнаружить это кому бы то ни было со стороны.
Поэтому, несмотря на ночной стресс, отец вел себя внешне обыденно, будто и не заметил долгого отсутствия своего любимого сына.
Все время, пока они шли со двора и до самого кабинета на втором этаже дома, оба молчали. В кабинете отец молча занял диван, а Ифрис сел на стул так, чтобы оказаться напротив него.
