Отец его после долгих лет неудач в отношениях с сыном, вдруг почувствовал, что натянутая струна вдруг ослабла. Мысли об уходе его из жизни сына, неоднократно посещавшие голову отца, вселяли страх и терзали душу. Частые болезненные думы об отношениях с единственным сыном, с его наследником, не покидали его. Ему постоянно мерещилось, что сын его не любит и что он относится к нему не самым лучшим образом не случайно. Иногда даже казалось, что сын его презирает и осуждает. Надежда, претензии на любовь испепелялись одним разящим взглядом сына, который безмолвно говорил: «Я тебя не признаю, ты мне не отец!» До тех пор, пока речь не зашла о невесте – этот проект закономерно предполагал участие отца, хоть бы и даже только с финансовой стороны, – он не понимал, как проявить свою любовь и заботу к сыну так, чтобы тот ее заметил. Свадьба сына была отличной возможностью расстегнуть рубаху, чтобы прислонить сына к груди, одарить теплом и дать ему понять, как отец его любит. Внутренние часы отца подсказывали, что настало время наладить отношения с сыном и ввести его в мир, который он с таким трудом создал.
К слову будет сказано, что последние годы складывались для отца Ифриса весьма не лучшим образом. Он начал сдавать. Преданность работе достигла черты, за которой человек начинает терять свое здоровье. И отец чувствовал острую необходимость передать империю наследнику, который на самом деле еще не был готов к столь тяжелой ноше. Он начал налаживать свои отношения с сыном, словно настраивал расстроенное пианино, ведя лишь позитивные разговоры. Искусно и аккуратно заставлял сына поверить в то, что он, его отец, на стороне сына, и тем самым направить его мышление в одно русло со своим. Отец хотел, чтобы сын размышлял, как он сам. В его голове уже мелькали детали превращения сына в себя самого, и он охотно предавался этим мечтам. Но замыслам отца не суждено было сбыться… Причиной, из-за которой все его планы остались лишь в голове, также стал он сам. И несмотря на всю очевидность собственных ошибок, он никогда, даже самому себе в них не желал признаться.
Разговор продолжался:
– Ну, коли так, скажу тебе: порадовал. Отличная новость! – улыбнулся отец, покручивая свои густые черные усы. – Откуда она родом? Ее родители знают о твоих намерениях? Ты уже просил у них разрешения?
– Она родом с Иссык-Куля. И нет, ее родители пока не знают, – тихо ответил Ифрис и опустил голову, теребя край своей рубашки.
– Не беда. Придет время – узнают. Ты лучше вот что скажи: так значит, любишь ее? И готов с нею прожить и в горе – а горя в жизни, уж поверь мне, намного больше, чем радости, – до конца дней своих? – Предугадывая ответ сына, отец про себя посмеивался его наивности, каковая и ему самому была присуща в молодости. Но, в отличие от сына, отец знал, что следует за первой страстью – забвение любви.
– Да, люблю и хочу связать свою жизнь с нею, пока смерть не разлучит нас! – горячо, привстав со стула, заявил Ифрис. – Если бы не мои чувства, я бы не сделал того, что сделал, – я украл ее!
Ифрис, не дождавшись ответа отца, видя на его лице недоумение, принялся рассказывать про испытываемые к Валерии чувства и про обстоятельства побега. Несмотря на то, что он безостановочно метал слова, словно рыба икру в период нереста, ему все же удалось объяснить все в подробностях, сохраняя хронологию событий. Во время изложения своей истории Ифрис разгорячился, не заметил, как встал со стула и начал расхаживать по комнате. В особо значимых для него местах он подбегал к отцу, махая или тряся перед ним руками, пытаясь заострить внимание, после чего снова отходил и продолжал повествование. Его чело взмокло. Грудь вздымалась, он тяжело дышал. Наконец Ифрис закончил и молча стал перед отцом, словно преступник-детоубийца перед судьей, имеющим пятерых детей.
