— Малфой... — она предупреждающе выставила руку вперед, — не смей подходить ближе.
Он был зол. Адски зол. И злость эта граничила с каким-то сумасшествием.
— Страшно? — зло усмехнулся, замирая. — Или больше нравится, когда делают это внезапно? Позвать Грэхэма?
Лед. Платина. Шоколад. Ярость.
Она вывела его. Она сама виновата.
Снова. Снова виновата. Как же надоело.
— Иди ты со своим Грэхэмом!
Ещё шаг, и Малфой перед ней, а она ощущает его запах. Он буквально впивается в лёгкие, размягчая воздух, который предназначался ещё порции негодующих фраз. И Грейнджер только сухо выдавливает, тяжело дыша:
— Что случилось с твоими недавними словами, а, Малфой?
— С какими ещё...
— О том, что я уродина, — выплюнула она, на этот раз сама с вызовом подаваясь вперёд. Он слегка отстранился, глядя на неё сверху вниз. Самодовольно усмехнулся.
— Задело?
— Ни черта. Чего ещё от тебя ждать, как не этого?
— О, Грейнджер. Я столько всего могу сказать, — и, если бы Гермиона не тряслась уже сейчас, его волчья ухмылка исправила бы это. — Например...
И это "например" едва не заставило Грейнджер в ужасе завопить.
— Ты же знаешь Пэнси, — шепнул едва слышно, и от дыхания пошевелилась прядь её волос. По щекам разлился колючий и жаркий румянец. — Пэнс нравится, когда ей говорят разные словечки.
— Посмей только, — процедила Грейнджер, сглатывая колотящееся в глотке сердце. Она чётко ощутила тот момент, когда Малфой едва-едва коснулся её щеки кончиком носа.
— Сладкая... горячая девочка.
Её оглушил этот тон. Низкий, гудящий. Отозвавшийся настоящей сладостью в каждой косточке, когда он придвинул губы к её уху, рассылая по коже море мурашек.
— М-малфой, заткнись немедленно.
— У неё точно так же дрожит голос, когда я делаю это, — почти неслышно шепчет он в раковину её уха и перед глазами разрываются круги, когда губы касаются ледяной мочки. А затем соскальзывают по шее, разрывая кожу, будто лезвием — пылающими полосами. — У неё хриплый и сексуальный голос. Такой, что хочется тут же усадить её на стол и трахнуть. Раздвинуть её прекрасные ноги и сорвать трусики. А потом войти так глубоко...
В живот ударила горячая судорога. Господи.
— ...чтобы она выла от кайфа, когда я начну вбиваться в неё.
Гермиона всхлипнула и зажмурилась, отчаянно вызывая в себе злость, чувствуя, как горячо становится между ног от этих отвратительных вещей, что он говорит и от этих прикосновений, что жгут её раскалённым оловом.
— А я думал, тебя заводят такие, как он. Когда вы тискались там, в Хогсмиде. У меня чуть не встал. Столько страсти...
— Захлебнись своим ядом! — прохрипела она севшим голосом, вжимаясь затылком в дверь. Лишь бы не рядом. Лишь бы дальше от него. Ей просто нужно было больше воздуха.
В полутьме небольшой площадки, окружённой каменными стенами, блеснули его глаза, когда он отстранился. Так близко. Такие затягивающие в себя. Горящие и вылизывающие её лицо.
— Признайся, такой суке, как ты, нравятся грубые руки. Как у него, — голос Малфоя был тихим и слегка задыхающимся. — Твою мать, Грейнджер, он ведь почти трахнул тебя. На глазах у всех. Как шлюху.
Ему невообразимо нравилось называть её так. Она чувствовала.
Ладонь взметнулась почти автоматически, Гермиона даже в полной мере не осознала, что снова собралась ударить его. Просто для того, чтобы привести в чувство. Чтобы он отошёл. И тут же удивилась, что не почувствовала жжения от пощёчины. Не услышала характерного звука. А затем поняла, что ладонь зависла в воздухе на секунду, а затем с силой врезалась в дверь, прижатая его рукой.
— Я уже предупреждал тебя насчёт этого, — глухой голос, ядовитые слова, что бились о её лицо. Скрещённое дыхание, будто сцепленные клинки.
Она смотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда.
Малфой чувствовал, как дрожит тонкая рука, прижатая его ладонью к дереву двери.
Теплая, мягкая кожа.
Путаница волос на плечах, распахнутые ресницы, влажные губы.
Это все путало мысли. Чертовски путало мысли. В штанах пульсировало, и ощущение полной беспомощности грязнокровки, распластанной под ним по двери, не способствовало уменьшению эрекции.
Это не Пэнси. Это Грейнджер. Это не пухлый рот, это худая фигура, это гнездо на голове.
Он слышал, как кровь начинает стучать в ушах. Но, Мерлин, как он был зол.
И как хотел её.
— Пусти, — совсем тихо. Нежно до сдавленного дыхания.
Драко перебарывал желание прикрыть глаза и впитать в себя этот хрипловатый голос, сочащийся злобой и обидой. На то, что он наговорил. Как назвал её. На то, что они друг другу наговорили, и он едва заставил себя смолчать, когда ненужное извинение едва не вырвалось из губ. Осознание этого заставило его замереть на месте, вместе с фальшивкой-ухмылкой, с самодовольным выражением лица, с надменным взглядом.
Она едва не заставила его
Сука. Чёртова сука.
