Наблюдатель сделал знак: сними поклажу. Старик, дивясь все больше, но покорно выдерживая режим молчания, избавился от спального мешка, однако некстати нацепил рюкзак, который до того держал за лямки в руке. Ему не воспрепятствовали - очевидно, эта малая ноша не могла помешать ознакомлению с тайной.
Наблюдатель чуть отступил в лес: шаг, другой, третий. Старик надвигался. Тот посторонился, вторично предупредил жестом расспросы и победоносно кивнул на что-то, находившееся на земле.
- Ничего не понимаю, - растерянно пробормотал старик.
Он подслеповато прищурился, склонился.
- Не вижу ничего...
Дед сказал сущую правду, смотреть было не на что. Все захватывающее разворачивалось за спиной. Леска взметнулась петлей, закрученной в согласии с практикой индийских душителей. Старик взмахнул руками, захотел встать, но сделать уже ничего не мог: он попался. Наблюдатель попятился, удерживая его на вытянутых руках. Рюкзак, отягощенный корзиной, притягивал к земле, и странник опрокинулся. Нападавший мгновенно сократил дистанцию, упал на колено и с силой развел концы удавки. Леска глубоко врезалась в морщинистое горло. Загорелое лицо посинело, глаза выпучились; старик захрипел, изо рта потекла слюна. Наблюдатель поморщился: жертва наложила в штаны.
Лес прыгал и раскачивался, он вовсе не кружился верхушками сосен, как показывают в кинематографических предсмертных панорамах. Деревья, небо, земля окутывались тьмой; птичье пение умалялось до комариного писка. Возможно, это пищало в мозгу что-то кровавое. Пальцы вгрызались в почву, под ногти забивалась хвоя. Ноги ритмично сгибались и разгибались, взрыхляя борозды. Разгоряченный наблюдатель дунул, отгоняя упавшую на взопревшее лицо паутину.
Когда старик умер, наблюдатель перевел дыхание, огляделся. Вокруг не было видно ни души. Он вышел на дорогу, та тоже оставалась пустынной. Он вернулся к покойному, ухватил за лямки рюкзака и оттащил метров на двадцать дальше, в заросли папоротника, где наскоро закидал чем попало. Полюбовавшись делом своих рук, наблюдатель уже совсем собрался уйти, но вспомнил о важном - ради чего, собственно говоря, все затевалось. Он рассмеялся, ударил себя по лбу, запустил руку в карман.
Там хранился предмет исключительного значения.
Наблюдателя отговаривали, даже недоумевали - к чему такие сложности, когда можно поступить проще. Тот усмехался и возражал, что его вариант намного надежнее. Любое дело должно выливаться в произведение искусства, иначе оно не стоит выеденного яйца. Его спросили, где он набрался таких идей, при его-то скучной профессии. Он процитировал поэта - насчет того, что идеи витают в воздухе. На него махнули рукой, но все же заметили, что чем хитроумнее замысел, чем больше в нем участвует людей, тем легче спалиться. Наблюдатель посоветовал не лезть не в свое дело.
Он был увлекающийся человек.
Он вынул предмет, завернутый в тряпицу и упакованный в небольшой пластиковый пакет. Обработка ногтей покойника и прочие мелочи не затянулись надолго. Минутой позже наблюдатель облегченно вздохнул. Его личный гештальт завершился. Одна петля затянулась на горле - и скоро сойдется следующая: в переносном смысле, но может быть, и в буквальном.
...Ретроспектива оборвалась.
Снайпер провел рукой по лицу и осторожно вышел из подъезда. У него еще было много дел.
Греммо поежился:
- Страшнее пули эта баба...
- Прижмитесь к стене, - велел Зимородов. - И двигайтесь по периметру дома приставными шагами. Я не согласен скрываться в подвале, мне хочется уйти как можно дальше от этого места. По нам стреляли, а вы навострили лыжи в самый капкан.
- Чудак человек, да куда же мы пойдем? - Ювелир тем не менее вжался в стену, как было сказано. - Можно где-то пересидеть, но потом все равно придется возвращаться домой.
- Боюсь, что лучше на эшафот. У Каппы Тихоновны семь пятниц на неделе. То звать полицию, то не звать...
- Значит, так тому и быть! Не вы ли стремились обратиться к властям?
- Я? Вы совсем свихнулись, Ефим. Вот какие выверты устраивает человеческая память! Это вам не терпелось, а я от них навидался, - завел старую песню Зиновий Павлович.
- Да полно вам. Подумаешь, замели на пару часов.
Зимородов долго и пристально смотрел на ювелира, который вел себя непозволительно дерзко.
- Я привлек вас в качестве умного мозга, - продолжил тот. - А вы уклоняетесь от решения проблемы. Бежите от трудностей.
Зиновий Павлович отклеился от стены и заглянул Ефиму в глаза. Там кривлялось сумасшествие. Ювелир был смертельно, бесповоротно напуган, и только Бог знал, какие внутренние силы пришли в движение, позволяя Греммо и дальше нести несусветный вздор.
Скоро тонкая перегородка рухнет, границы исчезнут - и хлынет неистовство. Доктор погладил свою повязку: у него снова разболелась голова.