- Не вижу ничего необычного. Меня намазали, я задремал, меня стали стричь... - Греммо вдруг замолчал. - Меня уже подстригли, - в его голосе обозначилось удивление.
Зимородов сел по-турецки, вперился в него взглядом.
- Так, Ефим. Очень хорошо. Вас подстригли, наложили маску... и подрезали ухо.
- Может быть, она хотела подровнять, - неуверенно предположил Греммо.
- Вполне возможно. А почему вы заснули? - прищурился Зимородов. - Я как-то на этом не останавливался, но сейчас вдруг подумал. Я пытаюсь представить себя на вашем месте: вот я сижу в парикмахерской, меня окружают резкие запахи, мне жарко...
- Работал вентилятор...
- Хорошо, меня обдувает ветерок. Мне делают маску из водорослей - процедура совершенно новая, непривычная. Руки парикмахерши дрожат настолько заметно, что это врезается в память и побуждает к поискам. И я засыпаю. С какой стати?
- Когда же вы все передохнете, - доброжелательно прошелестел женский голос подобием ветерка и ветерком же стал удаляться - тлетворным, с примесью сдобных и гречневых запахов; колокол сарафана, расписанного фиалками, подрагивал на ходу.
Местная жительница фламандской породы, изнемогавшая от жары и продуктовых сумок, остановилась отдышаться и с ненавистью уставилась на доктора и ювелира, раскинувшихся в тени. Женщина с остервенением дунула; прядь волос отлипла от лиловых губ, лениво качнулась и упала обратно. Женщина поставила сумки, отогнала муху, вытерла лоб.
- Ни жара не берет, ни холод, - продолжила она прежним благостным тоном. В ее говоре звучала доверительная повествовательность. - Пропойцы чертовы. Засадить вас в ракету и отправить в космос. Холера сраная, ресторан под кустом.
- Не стойте здесь, - посоветовал Греммо. - Опасное место. Оно простреливается, а вас хорошо видно без всякой оптики.
Ни слова больше не говоря, женщина крякнула, нагнулась, подобрала голыш и запустила -не в ювелира, в Зиновия Павловича. Тот еле успел увернуться.
- Сволочи, - прошипела баба. - Так бы и убила за яйца.
Зимородов привстал, что получилось у него неуклюже: сначала он перевалился на четвереньки, а после чуть выпрямился, напоминая изготовившуюся к броску рептилию.
- Еще прыгни на меня, - пригрозила баба. Она не докончила - очевидно, намекала на вещи настолько страшные, что не было никакой нужды называть их вслух. Флюиды ужаса топорщились веером при одном зарождении мысли об этих вещах.
Из сумки выглядывало горло пластикового жбана. Сладкое пиво, литров пять - определил бы знаток. Женщина глубоко вздохнула. Нехитрая косметика потекла, под глазом обозначился бланш. Духота вдруг окрасилась недельным перегаром.
- В подвал, - решительно молвил Греммо.
Напарники выпрямились. Баба подхватила ношу и молча засеменила прочь.
- Сволочной у нас город, - пробормотал Зиновий Павлович.
- Да, живешь и не знаешь, - поддакнул Ефим. - Давайте-ка пригнемся. Я боюсь, если честно.
- Я тоже не герой.
Ненадолго успокоенные тенью, они вновь омертвели всеми чувствами, за исключением одного - страха. Снайпер мог уйти, а мог и остаться. До подвала было рукой подать, но даже малое расстояние нужно было как-то покрыть.
- Бегом, на счет три, - скомандовал Греммо.
Их предосторожности были понятны, но излишни. Снайпер действительно оставался на месте какое-то время в ожидании новых распоряжений, но несколькими минутами раньше убрал оружие и спускался по лестнице; в руке у него был телефон.
- Уходи, - эфир ласкал снайпера лаконичными командами. - Давай уже будем заканчивать.
- Ну и отлично, - тот пришел в отменное настроение и засвистал, но вовремя спохватился и дальше спускался бесшумно. Ему не нравился пистолет с глушителем, и он был рад вернуть эту злую штуку владельцу.
Искать в лесу не имело смысла. Старик был скрытен, ходил тайными тропами, в его поисках не помог бы и вертолет. Его поджидали на расколотом асфальтовом пятачке близ железнодорожной станции.
Цивилизация начиналась внезапно. Не было подъездов и заходов, не ветвились пути, не множились заборы. Колея вдруг раздавалась, и поезд въезжал на станцию. Назвать ее вокзалом не поворачивался язык, хотя здание вокзала имелось - помпезное, сталинской выправки, но изрядно облезшее, сплошь в заплатах. С путей был виден крохотный участок безлюдной привокзальной площади. Полуднями там стояла старая лошадь, впряженная в разбитую телегу.
Лошадь маялась мухами, полностью равнодушная к чужакам. Телега была прикрыта дерюгой, из-под которой с краю торчал одинокий мешок - может быть, с мукой, а может быть, с алебастром. От асфальта распространялся пыльный жар. Дверь деревянного магазина врастала в косяк, будучи наискось перехвачена доской, закрепленной замком. С вывески "КООП" свалилась буква "О", теперь стоявшая изумленно, приваленная к крыльцу.
Маленький автобус притаился в тени одинокого тополя.
"Это же труповозка, - сообразил наблюдатель. - Хорошая примета!"