Соседи подобрались хорошие. Один был похож на самого Греммо, такой же сморчок, но больше расположенный к бродяжничеству по областным лесам. С другими, семейной парой, клиенту даже просто повезло, душевные люди, он и она; подметут, подотрут, угостят, пригласят в застолье, обнимутся, споют коллективные кухонные песни.
- Покажите-ка еще разок ухо, - вздохнул Зимородов.
Греммо половчее изломился в кресле, чтобы сместиться лишь ухом и только ухом, не напрягая прочие части тела. Зимородов остановился над ним. Большой и сильный, он мог бы прибить этого Достоевского щелчком. Правда, он вспомнил некстати о недавнем приключении в метро, и гонор слетел подобно кепке, сдуваемой с дурной головы порывом ветра.
Доктор изучил мочку. Потрогал козелок и противокозелок.
- А что за царапина?
- Но я же стригся, - напомнил Греммо. - Задели ножницами. Задели....
Голос его неожиданно сел, взгляд остановился.
- Задели ножницами, - он повторял и повторял это без конца.
А Зимородова подмывало расплыться в барской улыбке: ну, вот и решение. Но он не был окончательным шарлатаном и знал, что никакого решения нет - напротив, оно откладывалось.
- Это был вентилятор, - объявил Греммо.
Он отчасти вернулся в рассудок и даже пытался изобразить торжество победителя, но явно спешил. До победы, судя по огорошенному лицу, оставались долгие версты войны.
Доктор Зимородов проворачивался в кресле, сохраняя молчание.
У пациента, как выражаются психологи, наступил инсайт. Вернее, не так: он приобрел инсайт. В переводе на человеческий язык это слово означает внезапное опознавание сути.
Зимородов старался не вмешиваться в эти яркие переживания. Не мешать им. Не подсказывать, не дополнять картину личными фантазиями.
Кабинет заливало летнее солнце, намекая на сияние истины: все было ослепительно белым, офисным - стол, полки, кушетка, стены. Даже портрет самого Зимородова просветлел, тесня академика Павлова. Только стул оставался черным.
- Вентилятор шумел, - продолжил Греммо. Он строго уставился на Зиновия Павловича. -Понимаете? Этот шум в ухе - шум вентилятора.
Прилетело маленькое облако, сияние приувяло.
- Что же, там до сих пор шумит вентилятор? - осторожно спросил Зимородов. - Я имею в виду, в вашем ухе?
Греммо наградил его презрительной гримасой.
- Перестаньте записывать меня в психи. Конечно, в моем ухе нет никакого вентилятора. Но я надолго запомнил, как он шумел. Слишком надолго.
- Позвольте предположить, что это воспоминание связано с травмой. Вам повредили ухо, вы испытали боль, и эти события, как бы сказать... - Зимородов пощелкал пальцами. - Короче говоря, не порань вы ухо, то и до вентилятора вам не было бы ровным счетом никакого дела.
- Угу, - Греммо саркастически кивнул. - А если я порежу палец, то в голове зачирикают воробьи, которые прилетели на окно клевать говно. А если мне двинут в глаз, я навсегда запомню Вана Клиберна, который будет играть в соседнем окне.
Доктор Зимородов кивнул:
- Приблизительно так, хотя вы, конечно, утрируете. Согласитесь, что ваше недомогание разрешилось. В ухе больше не шумит.
Греммо покачал головой.
- Ни черта оно не разрешилось. В ухе шумит меньше, это вы правильно подметили, хотя оно помнит, как шумело громко. Теперь наступила очередь рук.
- Рук? Что же такое стряслось с вашими руками?
- С моими все в порядке. Я говорю о руках парикмахерши. Они тряслись. Дрожали, как после попойки.
Зимородов пожал плечами, сверился взором с Павловым.
- Почему бы и нет? Может быть, и после попойки. Что в этом странного?
- Только то, что это целиком занимает мое воображение. Я не могу думать ни о чем другом. Я сижу и вижу, как они прыгают. Шумит вентилятор. Ухо... да, она стриганула ухо, но мне и больно-то почти не было. Считайте, не помню этого вообще. И получается, что вот уже несколько дней вся эта картина разворачивается где-то в глубине моей башки, а я не понимаю, почему это так важно.
Если у кого-то шумело в ушах и дрожали руки, то у доктора чесался язык. Ему отчаянно хотелось откровенно и лаконично объяснить, что именно разворачивается в глубине башки Греммо - вопреки его прискорбному, но простительному заблуждению.
Зимородов страдал потливостью, его не спасал даже кондиционер. В присутствии Греммо недуг усиливался десятикратно. Пиджак доктора висел в шкафу, и шкаф был заперт, но Зимородов улавливал волны неодобрения изнутри. Рубашка промокла на животе, на пухлой спине. Халату, впрочем, было все нипочем.
А Ефим Греммо сидел, таращился и раздраженно ждал чуда.
- Как вы относитесь к гипнозу?
- Не пробовал. И никогда не верил. Но брат у меня, вы помните... Он много рассказывал, приходится допускать.
- Готовы попытаться?
Греммо задумался.
- Почему бы и нет? Мне скрывать нечего. Только зачем?
- Это будет очень легкий гипноз, - объяснил Зиновий Павлович. - Поверхностный. Скорее, даже игра воображения. Вам надо расслабиться, чтобы воспринять картину целиком, а вы напряжены.
- То есть спать я не буду?