Послышались снаружи голоса — гридни возвращались в приготовленные Володом палатки. А потом хлынул дождь, забарабанив о кровлю нехитрого сооружения. Ряженая не спешила переодеваться, явно смущаясь моего присутствия.
— У тебя кровь везде, согреется вода — помойся, — взяв кожух, я поднялся.
— А как же ты? — вдруг встрепенулась она. — Там ведь дождь. Возвращайся, одна не могу остаться, — поежилась.
Это можно было счесть за приглашение, но только Сурьяна и в самом деле была напугана, ко всему промерзла, дрожала вся, и притворством это никак нельзя назвать. Я оглядел ее с головы до ног, потом на ложе. Вдвоем здесь будет тесно, да вряд ли сегодня мне уж уснуть. Я оторвал от нее взгляд и, пригнувшись, вышел, в последний миг замечая, как она опустила голову.
Холодный дождь потоком лил на лес, брызгая в лицо. Гридни разбрелись по палаткам, только Волод накрывал спины лошадей, проверяя узлы на случай, если волки появятся, чтобы не сорвались с места. Пока со всем справились, сгустились уже сумерки, и до полночи осталось недалеко. Вошел под кров к Зару и Кресмиру, малость пришлось потесниться, сел поближе к огню. Мужчины пили брагу.
— Распей с нами, княжич, — наполнив чару до краев Кресмир, поднес мне. — Воины погибли в бою, хоть не тризна, но память почтить нужно.
— Выходит, не соврал Вторак, когда предупреждал об опасности, — сказал Зар, отпив из плошки. — А девка это что говорит? — повернулся лучник.
— А что она скажет, — хмыкнул Кресмир, — пристроилась к отряду в город переправиться.
Я приподнял брови — Кресмир успел с ней поговорить?
— В какой город? — обратил на него взгляд, отпивая брагу, кисло-сладкая растеклась по языку и горлу, согревая от промозглости.
— В Воловий рог.
— Видимо, гридни туда перебирались. Что делать будем с тем добром, которое успели стащить тати? Оружие, одежда — груз немалый, можно распродать на первом торжке, что попадется.
— Нет, — бросил короткий взгляд на Кресмира, — с собой все возьмем, пусть князь решает, что с тем делать.
Значит, тот чернобородый не отец ей был, как думал я, а… Гребень она себе недаром выбирала, подарок, значит, был, за ласку, видимо, которую дарила ему путница по ночам… Я сделал еще два глотка больших, тягучее тепло разлилось по телу, ладони вмиг стали горячие — крепкая брага, и лучше не пить много. Но просто так отделаться не вышло — за первой пошла и вторая, и уже полночь подобралась. Покинуть мужей без острых шуточек не обошлось.
4_3
Дождь хоть и поутих, но все не прекращался — видно, на всю ночь. Вокруг было тихо, только Волод на страже ютился под сооруженным из веток навесом.
Взяв охапку приготовленных сучьев, я вернулся в палатку. Сурьяна, лежавшая на постели, закутанная в шкуры, вздрогнула, видно, придремала. Может, и не стоило возвращаться, ко всему шумела кровь от выпитой браги, хоть головой я был трезв. Только от вида ее ранимого, белой кожи, налившихся багрянцем припухших губ и переливающейся меди в длинных волосах разом повело. Скинув намокший кожух сапоги, всю промокшую одежду, смыв оставшейся водой усталость с лица и ног, бросил в очаг еще ветвей, стараясь не смотреть в ее сторону, хоть всего шатало от близости, от того что она наблюдает за мной.
— Мы направляемся в Роудук, возьмем тебя, а там… Воловий Рог рядом.
Она сглотнула, отвела взгляд, укрываясь плотнее. И только тут я заметил, как девица дрожала вся. Только не хватало, чтобы слегла еще с жаром. Да и румянец уж слишком нездоровым был.
Огонь занялся гуще. Я поднялся, приблизившись к ней. Сурьяна не смотрела на меня, но и не отгораживалась. Протянул руку, убирая блестящую прядь волос с лица. Нервный свет оглаживал ее кожу, ласкал шею. Я коснулся лба, он был не горячий, как и шея, провел пальцами по тонким ключицам: надавить — и сломаются. Тело тяжелело, как и каждый следующий вдох. Я не убрал руку, понимая, что все это время был напряжен. Возбуждение от вида ее тонкой шее и вздымающейся в глубоком дыхании груди мгновенно прокатилось горячим жаром, отдаваясь в пах, туманя голову, сдавливая горло. Сурьяна перестала дышать, когда я стянул с нее меха, позволила забраться под льняную рубаху. Накрыл ладонями небольшие, но упругие с тугими сосками груди. Сурьяна и тогда не пошевелилась, прикрыла веки только, тени, падающие от ресниц, трепетно дрожали на щеках. Я склонился к ее лицу, легонько скользнув губами по ее мягким горячим, а потом вжался в жадном поцелуе, требовательно и порывисто сминая их, подчиняя себе, продолжая ласкать грудь. Сурьяна протянула руки, огладив мне шею, пронизала тонкими пальцами волосы на затылке, поддаваясь жадным ласкам навстречу. Кровь забилась судорожными точками, вынуждая каменеть плоть, невыносимо желая оказаться между ее стройных ног.
Внутри крова стало слишком душно, трещали сучья, бились капли о полог. Я рывком сдернул с нее штаны, расправил тесьму на своих, высвобождая стесненную тканью плоть. Навис над девушкой, раздвинул колени и безудержно толкнулся в желанную горячую глубину, упругую и мокрую.
4_4
