Сурьна глухо охнула, выгнувшись навстречу, закинув лодыжки на пояс, позволяя мне войти глубже. Блаженство, что поднялась снизу живота, ослепило и оглушило одновременно, ударило в затылок, от этой мягкой и нежной податливости, с которой она меня принимала. Я задвигался сначала плавно медленно, а потом заскользил быстрее, ловя ее губы своими, ударяясь бедрами о ее бедра, такие желанные сейчас, до безумия, до помутнения. Это и в самом деле было похоже на безумие, острое непотребное вождение, что обрушилось так стремительно и неожиданно, как сейчас ливень на землю, просачиваясь в кровь, что бушевала в жилах бурлящими реками. Сурьяна, сбросив корку скованности, сама задвигалась навстречу, принимая целиком, расплескивая во мне волны жара, что ударяли хмелем в самую голову. Проникнув языком в ее теплый влажный рот, я толкнулся настолько глубоко, насколько мог, выплескивая весь пыл и возбуждение, что копилось во мне с нашей первой встречи, блажь судорогой ходила по всему телу, то подбрасывая к самому пику, то толкала в пропасть, вынуждая двигаться в ней одержимо и не мог остановиться, слыша тихие обрывистые стоны Сурьяны, распластанной под тяжестью моего тела, вздрагивающей под быстрыми короткими толчками. Несдержанно, порывисто, терзая беззащитную девушку ураганом своего желания, но все смятение исчезло, когда долгожданная тяжелая волна горячей лавы залила все тело, расплавляя безжалостно. Вплеснувшись я остановился, дыша рвано во взмокший висок, не видя ничего перед собой. Сурьяна тоже замерла, сглатывая сухо, цедя маленькими глотками воздух. Я обхватил ее лицо, припадая вновь к ее губам, сладким, как нектар — невозможно остановиться, невозможно оторваться и насытиться, ее хотелось еще, брать вновь и вновь. Меня встряхивало от пережитого всплеска, такого яркого сумасшедшего и дикого. Втягивая, покусывая ее губы, проваливаясь в вязкую обессиливающую черноту, которая по капле забирала силы, и распаляла новые. Огладив хрупкие плечи, я отстранился выскользнув из разгоряченного влажного лона девушки. Она убрала руки, смотря на меня затуманенным взглядом из-под золотистых освещенных огнем ресниц.
Впервые мне было нечего сказать, просто помутнение, просто сорвало разум, утонув в удовольствии. Я не знаю, как это назвать и тоже самое прочел в ее глазах
— непонимание, стеснение, удивление. Но здравый рассудок все же начал пробиваться, безысходно тесня полноту удовлетворения растекающейся блажи, впрыскивая яд в кровь и стало паршиво, потому что воспользовался ее беззащитностью, потрясением. Просто воспользовался ей. А Сурьяне только и оставалось послушно следовать, отдаваясь незнакомцу, от которого не знает, что и ждать.
— Иди ко мне, — опрокинулся на бок утягивая в свои объятия, обхватывая пояс тонкий — пальцы смыкаются. Сурьяна, чувствуя неловкость, будто и ее вина здесь была поддалась, осторожно прижимаясь к боку грудью и животом. Ливень припустился сильнее разгоняя все больше холодное смятение внутри, заглушая грохоты сердца. — Тебе нужно постараться уснуть, чтобы отдохнуть.
4_5
Сурьяна уснула сразу, я это понял по тому, как замедлилось ее дыхание. Смотрел в прореху, куда, струясь, уходил дым, тлевшие угли бросали багряные отсветы на стенки кошмы. Было непривычно и странным засыпать вместе. Я никогда не оставлял рядом с собой девиц — получив свое, уходил, не задерживаясь, хотя их у меня было не так много — не каждая могла доставить мне полное удовольствие, и не в моем нраве сближаться с теми, кого я на утро и не вспомню, по мне лучше быть одному. Только вот как могла меня прельстить эта тонкокостная девица, которая и ростом едва доходила мне до подбородка?
Я посмотрел на Сурьяну, протянув руку, убрал пряди с ее лица. Потемнело внутри, когда глазам открылся кровоподтек. Видно, не разговаривала, потому что было больно. Провел кончиками пальцев по скуле, очертив округлый подбородок, гладкий, будто выточенный из кости. Дыхание участилось, и густой жар вновь колыхнулся по телу. Нужно остановиться, но как же это сложно, невозможно почти. И то, что не могу взять себя в руки, будоражило и озадачивало. Эта ряженая за долю мига перевернула все во мне вверх дном.
Провел по ее губам, мягким, сухим, чувственным. Вспомнив их вкус, захотелось снова их испробовать. Мне нравилось ее чувствовать под своими ладонями, мягкую, хрупкую, пахнущую чередой, сдержанную и чистую. Мне нравилось наблюдать, как розовеют ее губы и щеки, будто по ним растерли ягоды земляники. Втянув в себя смесь запахов, отнял руку и пошевелился, убивая в себе все желания. Это пройдет, должно пройти. Утром все встанет на свои места. Эта девица запутала, заморочила — не иначе.
Осторожно обхватив Сурьяну, так, чтобы не потревожить ее сон, переложил на постель. Рубаха на ней сбилась, открывая живот и белые бедра с золотистым пушком между ними. Во рту мгновенно стало сухо, а плоть дрогнула в позыве немедленно снова оказаться между ее ног.
