Ничто не было способно вызвать удивление – напротив, Варя словно бы заранее знала каждую подробность обряда. Она не удивилась, когда Кангалимма обвила цветами шею и ноги коровы, покурила над ней тлеющим сандалом, обошла трижды, а только потом села доить в подставленный Нараяном серебряный круглый сосуд. Затем обмакнула в пенистое молоко хвост коровы и передала сосуд Вареньке, которая приняла его напряженными руками. Да, наверное, это и в самом деле было серебро. Молоко нежно белело, мягко благоухало. Варя смотрела в белое колыхание как зачарованная. Вдруг вспомнилась легенда индусов о волшебной корове Сурабхи, которая исполняла все желания того, кто попьет ее молока, – и прежде чем Варя осознала, что делает, она торопливо глотнула из чаши. «И умереть в один день!» – чудилось, произнес кто-то рядом торопливым задыхающимся шепотом, и она не сразу поняла, что это ее голос, ее страстный шепот, ее заветное желание…
Она смущенно повернула голову и наткнулась на взгляд Кангалиммы. Теперь глаза той казались совершенно серебряными, как будто до краев налитыми лунным светом, а рядом… а рядом полыхали два сгустка черного пламени.
Варя вздрогнула, запнулась, несколько капель молока выплеснулось через край… до нее долетел испуганный шепот отца, короткий вздох Василия… и в то же мгновение она поняла, что это не взор дьявола или ракшаса: это смотрит на нее Нараян. Верно, угасающее солнце придало его глазам такой страшный, нечеловеческий блеск. Но сердце все еще сжималось в испуге, и Варя успокоила его тем, что прилежно исполнила прежде неведомый ей, но отчего-то хорошо известный завершающий обряд: поставив чашу с молоком у ног Василия, она обмыла их и обтерла своими распущенными волосами, а потом вдруг, неожиданно для себя, приникла к ним губами.
Счастье, затопившее ее сердце в этот миг, было почти нестерпимо…
Василий вздрогнул, подхватил ее, прижал к себе, поцеловал – бережно, словно священнодействуя.
– О боги, чьи чудесны деяния! – послышался голос. – Да свершится ваша воля над этими людьми!
Едва ответив на поцелуй – так дрожали от близких восторженных слез губы, – Варя испуганно оглянулась. Почему-то показалось, что, поднимаясь, она толкнула какого-то человека, но за спиной никого не было, полянка просматривалась до самых джунглей. И все-таки Варю не оставляло ощущение, что вокруг толпится народ.
Она явственно слышала шуршанье одежд, шелест шагов, всплески смеха, неразборчивый шепот – как бывает в церкви, когда толпа гостей, собравшихся присутствовать на венчании, слышит последнее «Аминь!» священника и, не осмеливаясь нарушить тишину храма, шепотом поздравляет молодых, теснясь к ним поближе, чтобы выразить свою радость и умиление взглядом, прикосновением или чуть слышным словом привета.
Варенька слабо улыбнулась, благодаря, потом ликующее: «Горько!» – коснулось ее слуха, и не успела она удивиться, что в церкви кричат «Горько!», как губы Василия вновь припали к ее губам.
– Слажено! – торжествующе выкрикнул Бушуев, хлопая по плечам обоих «дружек», однако если Реджинальда от этого резко качнуло, то Нараян, казалось, даже и не заметил увесистого удара.
– Чего пялишься? – счастливо захохотал Бушуев, пьяный без вина от одного только облегчения, что столь удачно пристроил своенравную дочку. – Заведи себе такую же красавицу и целуйся сколько хошь, а на чужих женок попусту глядеть закон не велит! Ну что, ваше преосвященство, – обернулся он к Кангалимме, взирая на нее уже без всякого страха, как на близкого человека, почти что родню. – Благословите молодых и примите самую горячую мою благодарность…
– Берегите их… – прошелестел голос колдуньи, долетевший откуда-то издалека, и теперь все заметили, что ее больше нет на поляне.
Исчезла не только она – исчез и белый день. Вечер сгущался неудержимо, и его темное покрывало, без сомнения, было напоено сонными чарами, потому что Бушуев вдруг по-детски начал тереть глаза кулаками.
– Ежели сейчас не усну, то помру, как бог свят, помру, – пробормотал он вяло и побрел на заплетающихся ногах куда-то, неведомо к каким-то темным очертаниям с мерцающими огоньками. Вроде как это был сарай, хижина… Бушуева тянуло к жилью, и он облегченно вздохнул, когда заполз под какую-то низкую балку.
– Эй, Реджинальд, Нараян, подите сюда, здесь хо… – еще успел выдохнуть он, прежде чем рухнуть, как с обрыва, в глубочайшую сонную мглу, мягкую, обволакивающую.
Он уснул, так и не узнав, что Нараян исчез, а Реджинальд последовал его совету, и теперь они вдвоем спят без задних ног возле этого странного строения… которое было всего-навсего головою сиватерия.
