Желавшие уснуть давно уснули, желавшие уйти – ушли, а эти двое, желавшие любить друг друга, все так же стояли недвижимо на поляне. Была в этом некая особенная роскошь, утонченная радость: стоять, обнявшись, прильнув так крепко, что и малый ветерок не пробрался бы меж их телами, – просто стоять, незрячими глазами глядя в ночь, на темные джунгли, на небо, разукрашенное звездами. Теперь они могли не спешить: вся ночь была их, а за ночью следовала жизнь, которую они могут провести в объятиях друг друга – и никто ничего не посмеет им сказать. Они принадлежат друг другу на веки вечные, на все времена.
«Как, ну как же это случилось? – смятенно думал Василий. – Мы не знали друг друга всю жизнь, и вся наша жизнь вела нас друг к другу!»
Ему теперь нелепым казалось даже вспомнить о том, что Варя когда-то не нравилась ему, что он ее даже ненавидел. Чего врать-то себе? Она убила его наповал еще прежде, чем сказала слово, еще прежде, чем он увидел эту тень ресниц на щеке, прежде, чем дрогнули ее губы, заставляя задрожать его сердце. Сейчас ему казалось, будто, еще не зная, еще не видя, он уже любил ее, ждал встречи с нею. Еще до рождения, в этой жизни и в той, во все времена…
Время готовило их к встрече друг с другом. Василий невольно вздрогнул от этой мысли. Да, между ними двумя как будто стояло еще одно существо, взаимно ими рожденное. Это была их страсть, их взаимная страсть, и она забрала в свои руки полную власть над ними.
Страсть была нетерпелива. Она не желала ждать! Она мечтала слить их тела, и сердца, и губы, она хотела, чтобы на эти звезды они смотрели единым взором – ее взором! Страсть была полновластным владыкою, и ее рабы беспрекословно повиновались ей.
О нет, у них не было ни единой возможности противиться! Даже это единственное на поляне дерево, под которым они стояли, было не просто каким-то там дубом, нет – оно звалось ашоки, что означает – дерево любви, и, когда его листья зашелестели при дуновении ветра, они зашептали мантру любви.
У них не было пышного ложа, отделанного благовонным сандалом, да и не надобно им этого было, потому что каждый из них был ложем друг для друга. Он объял ее, как обод объемлет спицы, она обвивала его, как пелены обвивают новорожденного – и мертвого, и это было правдой: он рождался в ее объятиях, и умирал, и рождался вновь и вновь.
Мужчина и женщина словно две дощечки для добывания огня. Пламень, который возникает меж ними, и есть тот огонь, который дали людям боги. И приносящий на нем жертву равняется богам.
Луна заливала землю ослепительным белым светом, так что пара, творящая любовь под деревом ашоки, была ясно видна человеку, стоящему на краю поляны.
Да, этот человек видел все, от первого мгновения поцелуя. Притом соглядатай не только видел – он ощущал! Стоящему в тени казалось, что все это происходит с ним… но когда те двое замерли, оплетая друг друга телами, сливая биенье сердец, которые готовы были разорваться от любви, он улыбнулся, как улыбается человек, который не верит в счастье. Он знал, что людей, столь ненасытных в чувственных утехах, смерть делает подвластными себе. Он знал, что эти двое обречены умереть…
Он знал также, что смерть их станет и его смертью, и только это утешало его в кромешной тоске, которой он был объят, глядя на этих двоих, кои обречены умереть в один день.
Варя открыла глаза, когда солнце едва взошло. На поляне лежал туман, и ей показалось, что они с Василием накрыты огромным белым покрывалом, под которым вместе с ними прикорнули и поляна, и колонны старого храма, и совсем не страшный сейчас, а просто очень старый сиватериум, и самые джунгли, так же утомленные любовью, как была утомлена она.
Слезы навернулись на ее глаза, но это были не только слезы счастья.
Василий, значит, ничего не заметил, опьяненный желанием. То, что осознал бы и понял всякий мужчина, прошло незамеченным в этой буре чувств, а теперь его непробудный сон давал Варе мимолетную передышку. Если бы сейчас найти поблизости воду, и омыться, и вернуться к спящему супругу освеженной и чистой, может быть, он поверил бы, что она уже смыла с себя все следы нарушенного девичества?
Да неужели он и правда ничего не заметил?!
Варя тихо всхлипнула и осторожно поднялась, затаив дыхание и стараясь ни травинки не колыхнуть. Здесь должна быть вода, но где? Возможно, там, где расшумелись проснувшиеся птицы?
Она кое-как обмотала вокруг стана измятую голубую кисею, рассеянным взором поискала ленту, которую влетала в косу, но в конце концов забыла о ней и пошла искать воду, задумчиво касаясь пальцами ожерелья, вчерашнего дара Кангалиммы. Ожерелье так и оставалось на ней всю ночь.
А если она не отыщет воду? Если придется предстать перед мужем с повинной головою и сознаться в том, что…
В чем? В чем она собиралась сознаваться, если сама не понимала, что с нею произошло?
