Через четверть часа они были уже готовы к отъезду. К ступеням лестницы главного входа подъехала та самая карета, на которой генерал прибыл в замок Уилсон Холла. Провожать именитого гостя вышли почти все обитатели поместья. Генерал в строгой шинели, с золотыми эполетами и нагрудными знаками, поддерживал под руку свою супругу, на которой был дорожный плащ, а из-под него выглядывала шаль, закрывавшая горло, на голове у пожилой дамы был тёплый старомодный чепец. Генерал прощался с Павлом Егоровичем, приподнимая свою чёрную шляпу, украшенную золочёным орлом и белыми перьями. Он крепко жал ему руку, так как за время пребывания в замке успел с ним сдружиться. Он так же надолго задержался подле Александра и Натальи, желая сказать им что-то ободрительное, но у него не хватило духу, ибо слёзы отчего-то подступили к горлу старика, и он только прижал их к себе, как своих собственных детей. Мимо провожающих прошли двое слуг, ведя под руки Антона Сергеевича, не обращавшего ни на кого внимания, точно он и вовсе был не здесь, и господа смотрели ему вслед с жалостью и презрением, какие испытывают к тем, миф о чьей превосходности и всесильности был развенчан. За ним слуга нёс коробки с вещами. Миндальского посадили в карету, и он привалился к окну, бесстрастно глядя мутными глазами на широкий унылый двор и каменную громаду замка. Генерал и его супруга молча проследовали мимо прочих родственников хозяйки Уилсон Холла, склонившихся в прощальном подобострастном поклоне, не обращая на них внимания. Вяло пожав руку доктору, генерал помог своей супруге сесть в карету, и последовал за ней сам. Кучер Никанор закрыл за ними дверцу, и поспешил занять своё место на козлах. Все стояли тихо и смирно, точно не веря, что так неожиданно их покидает столь видная фигура, без которой дни потянутся куда более уныло. Карета тронулась, удаляясь прочь от молчаливой толпы, смотревший ей вслед на каменных ступенях. Лошади шли неторопливо, покидая усадьбу и пускаясь в далёкий и утомительный путь. А с высоты каменной башни из окна на отъезд генерала и его родственников глядела Клара Генриховна. Лицо её было ещё более серьёзным и угрюмым, чем обычно. Когда карета выехала за ворота, она задёрнула занавеску и отошла от окна.
Через некоторое время все собрались в большой гостиной, продолжая живо обсуждать недавние события и отъезд его превосходительства генерала Серженича. Вскоре к ним вышла Клара Генриховна в сопровождении местного священника, который горячо её о чём-то расспрашивал. Пожилая леди почти его не слушала, бросая в ответ неопределённые фразы. Карл Феликсович подошёл поближе, желая узнать предмет их разговора, и старался выглядеть как можно более непринуждённо. Облегчение, вызванное избавлением от одного из соперников, придало ему сил, и он искал теперь всяческий повод, чтобы избавиться от главного претендента на руку прекрасной Натальи.
— И всё-таки, прошу вас, Клара Генриховна, — настаивал священник, говоривший приятным бархатным тенором, — те двое, которых я видел сегодня, были крайне подозрительны. Умоляю, опросите ваших слуг, не знает ли кто этих двоих. В окрестностях поговаривают о нечистой силе. Эти злые богопротивные домыслы только могут навредить духу паствы. На каждом углу твердят о загадочных лихоимцах, оборотнях и колдовстве. Всё это смущает народ божий. Я же уверен, что это именно люди, и никто иной. Прошу, вызовите жандармов, в этот час светская власть будет куда полезнее духовной.
— Полно вам, святой отец, — усталым голосом говорила Клара Генриховна, усаживаясь в своё кресло, — никто из моих благородных родственников или из слуг не станет разгуливать в предрассветный час по кладбищу.
— И всё же, — продолжал тот, умоляющим голосом, — не сочтите за труд, спросите ваших служителей об этом происшествии.
Господа, заинтересованные этим разговором поспешили расспросить священника о том, что его тревожило. После его рассказа Карл Феликсович лукаво улыбнулся и проговорил, хитро прищурив один глаз:
— Не исключено, это наш молодой поручик решился ввязаться в шпионскую забаву.
— Вы клеветник, Карл Феликсович, — спокойно возразил Александр Иванович. — Я, сколько было в моих силах, терпел обращение с собой как с арестантом, терпел то, что за мной всюду следовал слуга, не дававший мне и шага ступить в этом доме. Грязная ложь, которой сейчас себя оскверняет этот человек, — и он указал на черноусого франта, терпеливо ожидавшего конца монолога, — стала для меня последней каплей. Этот дом настолько же ваш, насколько он принадлежит всем нам. Завещание ещё не оглашено, поэтому никто не может распоряжаться здесь так же вольно, как будь этот дом его собственностью. А кроме того никто не смеет бросаться бездоказательными пустыми обвинениями!
— В самом деле? — недоумевая, спросила госпожа Уилсон, и её седые брови удивлённо поднялись вверх. — И каковы же ваши, мой милый, законные требования?
