В оставшиеся ночные часы обитателям замка спалось дурно. Особенно страдали, мучимые усталостью и страхом за своё будущее Александр и Наталья, которым всё ещё казалось, что Клара Генриховна непременно выдаст юную барышню за старца, каким бы безумным он не был. Прочие дамы и господа плохо спали от тягостных предчувствий чего-то страшного. Забыться было практически невозможно, и все лежали в своих постелях в гнетущем ожидании рассвета, который всё не наступал и не наступал. Какая-то вязкая мгла окутала Уилсон Холл и его окрестности. В лесах стояла звенящая тишина, и даже обнажённые ветви деревьев не производили ни единого шороха. Всё застыло и замерло на мили окрест. Каждая мышь затаилась в своей норе, каждая испуганная птица замерла в своём гнёздышке, не смея покинуть спасительного убежища. А среди старых развалин, покоившихся на лесистом холме, как и в прошлую ночь, мелькнула чёрная тень, а за ней проследовала фигура лысого горбуна, и ни единый звук не помешал этой странной процессии.
Наконец небеса начали светлеть, словно неохотно меняя свой оттенок с чёрного на тёмно-серый. Густой туман заволок окрестности замка, скрыв тяжёлым покрывалом поля и перелески долины. Священник, шедший в этот час открывать часовню близ старого кладбища, мог видеть, как над могилами туман навис особенно плотно, и над ним виднелись только вершины массивных памятников, увенчанные крестами и ликами печальных ангелов. Позвякивая связкой ключей, он подошёл к дверям часовни, но тут его взгляд привлекло что-то тёмное у самой кладбищенской ограды. Протерев сонные глаза, он снова устремил туда свой взор, и явственно различил две фигуры, закутанные в простые дорожные плащи. Эти двое о чём-то тихо беседовали, время от времени озираясь вокруг. Священник с любопытством и беспокойством следил за странной парой, и, наконец, решился подойти к этим людям поближе, однако, подойдя к тому месту, где стояли те двое, не обнаружил никого, лишь две цепочки следов вели в разные стороны: одна к замку, вторая — к дороге. Удивившись столь внезапному исчезновению этих таинственных персон, он боязливо перекрестился и вернулся назад к часовне.
Тем же временем в замке Уилсон Холла все поднялись, однако утро не принесло бодрости его обитателям. Даже большие окна роскошной столовой залы не могли в тот день дать достаточно света, и пришлось зажечь свечи. К завтраку вышли все, кроме Антона Сергеевича. Он, не спавший всю ночь, по-прежнему сидел у окна, молчаливый и угрюмый, отказываясь выходить куда-либо. Его лицо исказилось до неузнаваемости, став мертвенно серым, жизнь словно наполовину покинула это дряхлое тело, и остекленевшие глаза уставились на одну точку в пепельном окне.
А гости замка сидели за длинным общим столом, иногда переговариваясь о событиях минувшей ночи. Последней к завтраку спустилась Клара Генриховна, чьё появление окончательно привело всех в уныние, прекратив все разговоры. Наталья Всеволодовна была бледнее, чем обычно, и вид её исполнился глубокой печали. Служанке Фриде было приказано усадить девушку подле хозяйки, Александра Ивановича старая леди приказала посадить на другом конце стола, так чтобы молодые люди даже не могли друг друга увидеть. Это обстоятельство ещё сильнее опечалило этих двоих, и их уныние волей неволей передалось всем остальным. Лишь Карл Феликсович стойко противостоял окутавшему всех дурному расположению духа, ибо перед его глазами была его муза, та, которой покорилось его чёрствое сердце. Теперь необходимо было лишь избавиться от самого главного соперника, и заветный плод мог принадлежать ему. Вот только, каким образом возможно было это сделать, не давало черноусому франту покоя, ведь даже подкупленный им Гожо не смог убить проклятого поручика. Да и вообще, это обстоятельство заставляло Карла Феликсовича нервничать, ведь хитрый цыган мог и проболтаться. Тем не менее, перед ним сейчас была его богиня, и этим счастливым случаем он был вполне доволен.
Генерал Серженич, покончив со своим завтраком, хмуро смотрел по сторонам, напряжённо что-то обдумывая. Когда подали чай с бисквитами, он решительно отодвинул от себя чашку и, откашлявшись, заговорил:
— Дамы и господа, я смею просить у вас прощения за вчерашний инцидент с моим кузеном. Знайте, мне искренне жаль, что я невольно стал причиной тому, что ваше пребывание здесь было омрачено подобным происшествием.
Доктор, сидевший за столом, вытер рот салфеткой и глубокомысленно произнёс:
— Не стоит винить себя, ваше превосходительство. Это может случиться с кем угодно в его возрасте.
После этих слов воцарилось недолгое молчание.
— Нет, я всё же скажу, — продолжал генерал.
— Не стоит, муж мой. Степан Богданович, — кротко проговорила Евгения Петровна, кладя свою руку на локоть мужа, — не стоит в самом деле брать на себя вину за нашего…
— Нет, я должен сказать! И говорить я хотел не только о нашем бедном Антоне Сергеевиче, — твёрдо возразил он. — Клара Генриховна, сколь дерзким не сочли бы вы моё поведение, прошу вас, сударыня, соблаговолите выслушать мою просьбу.
