— Вы не понимаете, нам нужно найти доказательства того, что Наталья Всеволодовна состояла в родстве с вашим хозяином! — продолжал поручик, изо всех сил стараясь не дать служанке захлопнуть дверь.
— Впусти их, Ингрид, — раздался в глубине дома слабый женский голос.
Дверь медленно открылась, и Александр Иванович осторожно вошёл со своей спутницей в тёмную залу. Когда глаза привыкли к полумраку, их взорам предстала высокая женщина лет сорока — сорока пяти, со светлыми растрёпанными волосами, в белом домашнем платье со множеством оборок и в белом кружевном чепце. Рядом с ней стояла старая женщина с невыразительным высохшим и сморщенным лицом и собранными в пучок седыми волосами, на ней было старомодное чёрное платье, почти без какой-либо приметной детали. Она казалась древней высохшей мумией, челюсти её хаотично двигались, словно что-то пережёвывая, а жёлтые глаза с подозрением смотрели на молодых людей из-под морщинистых век, давно лишившихся ресниц.
— Прошу вас, дорогие мои, проходите! — приветливо воскликнула женщина, приседая в реверансе. — Я крайне рада видеть вас!
— Юлия Святославовна, вам стоит вернуться в постель, — произнесла старуха, взяв хозяйку под руку.
— Соболезную гибели вашего супруга, — нерешительно произнёс Александр Иванович, снимая кивер и склоняя голову.
— Глупости, Ингрид! — произнесла женщина, словно не обращая внимания на слова поручика. — Вот вернётся мой Иван Андреевич, мы все сядем пить чай! Вы какой предпочитаете? — спросила она, обращаясь к поручику его спутнице.
Александр и Наталья с немым ужасом и удивлением посмотрели на старуху, и та горько покачала головой.
— Госпожа не в себе с тех пор, как пропала её единственное дитя, — прошамкала мумия в чёрном платье. — Я её экономка, Ингрид Марич. Я одна смотрю за госпожой.
— Но как же… — начал Александр, собираясь спросить про Коршунова.
— Она знает, — тихо произнесла старуха. — Она сейчас не в себе. Вчера, когда принесли новость о смерти, она чуть не умерла у меня на руках. Конюх и повар, оба они сбежали, когда узнали, что сталось с хозяином. Как трусы! Я осталась одна.
— Примите мои соболезнования, — со слезами на глазах произнесла Наталья.
— Уходите, Юлии Святославовне нужен покой, — сказала Ингрид.
— Прошу, нам нужно взглянуть на кабинет покойного, — заговорил Александр. — Мы ничего не станем брать, обещаю вам! Нам необходимо посмотреть его бумаги! Только взглянуть! У нас есть основания полагать, что Иван Андреевич приходился родственником…
— Пусть посмотрят, Ингрид, — внезапно, словно очнувшись от своего забытья, произнесла хозяйка дома. — Они только посмотрят, и мой Иван Андреевич обрадуется!
Александр Иванович и Наталья Всеволодовна с жалостью смотрели на умалишённую женщину в белом домашнем платье, медленно раскачивавшуюся в такт мелодии, слышимой лишь ею одной.
— Хорошо, только прошу вас, будьте осторожны, — произнесла Ингрид.
В этот момент её хозяйка внезапно обмякла и чуть не упала, но Александр успел подхватить её. Натали замерла от ужаса, а старуха прохрипела:
— Помогите мне донести её.
Поручик поднял женщину на руки и понёс по мрачному коридору. Путь ему освещала шедшая впереди со свечой в руке старая женщина, за ними следовала перепуганная Наталья. Они прошли по тёмной дуге крытой галереи и поднялись в одноэтажный тесный флигель.
— Мы больше не живём в доме, на дрова нет денег. Свечи нынче дороги, да и здесь спокойнее, — прошамкала Ингрид, ведя поручика через запутанный лабиринт комнатушек с распахнутыми дверями.
Наконец они вошли в небольшую комнату с камином. У стены стояла большая кровать с высоким балдахином, на мягкую перину которой Александр и опустил Юлию Святославовну с величайшей осторожностью.
— Иван Андреевич, мой нежный Ваня… — пробормотала несчастная, мотая головой в забытьи.
Александр и Наталья переглянулись. Экономка заботливо укрыла хозяйку и присела рядом с ней на кровать.
— Всё началось после того, как пропала её дочь. Она не смогла этого вынести, — произнесла старуха и указала рукой на портрет в овальной раме, висевший в тёмном углу комнаты.
Молодые люди приблизились к нему и осветили пламенем свечи. С холста на них глядело лицо маленькой девочки в розовом платьице, совсем крошки: большие ясные глаза, светлые волосы, нежная кожа. Она была хороша, и в каждой черте своей походила на мать.
— Она боготворит этот портрет, — произнесла экономка, отходя от постели больной.
— Такая прелестная девочка, — произнесла Наталья, — что с нею стало?
