— О, эти кромвелианцы! Пока что не было обнаружено ничего определенного, но в воздухе пахнет грозой, как говорит мой отец, и я знаю, что губернатор и остальные члены Совета сейчас настороже. Но вчера мой отец сказал, что эти несколько сотен человек представляют для колонии большую угрозу, чем все индейцы отсюда до Южного моря.
Несколько минут они шли молча, затем ее прорвало:
— Они ужасны, эти угрюмые, хмурые субъекты! Все они без изъятия бунтовщики и предатели, и они еще смеют призывать проклятия на головы честных людей. Они убили лучшего из нас, самого милостивого из королей, они попрали ногами Церковь, при них кровь тех, кто праведен и благороден, текла как вода, а теперь, когда им приходится расплачиваться за то, что они натворили, они называют себя мучениками. Это они-то мученики? Круглоголовые предатели!
— Сударыня, — перебил ее Лэндлесс со странной улыбкой на устах, — разве вы не знали, что я тоже был и остаюсь тем, кого вы называете круглоголовыми?
— Нет, — отвечала она, — я этого не знала, — и остановилась, недвижная, глядя прямо перед собою на длинную колоннаду деревьев. Он увидел, как она изменилась в лице, и на нем снова застыло прежнее выражение отвращения и неприязни. Сзади к ним подошли слуги, и Регулус спросил, не нужно ли чего молодой мисси. — Нет, ничего, — ответила она и молча зашагала дальше.
Лэндлесс с гневом и мукой в сердце продолжал идти рядом с нею, потому что теперь они шли по глубокой лесной котловине, где узловатые выступающие корни можжевельника и кипарисов затрудняли ходьбу и где требовались сильные руки, чтобы отводить в сторону тяжелые мокрые ворохи лиан. Регулус, идущий сзади, футах в пятидесяти, запел популярную уличную балладу, как всегда, коверкая английские слова так, что их едва можно было узнать. Сладкозвучная мелодия песни приятно оглашала окружающий их лес. С вершины сосны слетела птица кардинал, пронизав сумрак котловины, словно брошенный в пещеру огненный шар. Лэндлесс отодвинул в сторону завесу из блестящих листьев и фиолетовых плодов, которая, вися, преграждала им путь. Патриция обогнала его и, повинуясь порыву, повернулась.
— Вы считаете меня жестокой, — молвила она. — Так считают многие, но я не такова, правда… И среди пуритан тоже есть хорошие люди… Говорят, что в глубине души майор Кэррингтон пуританин, а он хороший человек и истинный дворянин… А вы спасли мне жизнь… Вы, по крайней мере, не такой, как те, о ком я говорила. Вы бы не стали плести заговор против благословенного мира, который царит среди нас. Вы не стали бы настраивать батраков против их господ?
Это был прямой вопрос, и, задавая его, она пристально смотрела на Лэндлесса своими большими честными глазами. Он попытался уйти от ответа, но она настойчиво повторила вопрос, на сей раз уже со смутным сомнением во взгляде.
— Если эти люди, упаси Бог, плетут заговор, вы ничего об этом не знаете? Да, вам причинили великое зло, но вы бы не избрали столь подлый путь, чтобы исправить его?
Лэндлессу было не по себе, но он все же прибег к неизбежной лжи, которая не переставала быть ложью, несмотря на то, что она также оставалась правдой. Он тихо сказал:
— Сударыня, я не сделаю ничего такого, что противоречило бы чести дворянина.
Она была вполне удовлетворена. Он видел, что ему удалось вернуть себе позиции, которые он утратил из-за своего признания несколько минут назад, и проклинал себя и свою судьбу.
Вскоре они вышли из леса на табачное поле, посреди которого возвышалась примитивная хижина. В дверях ее стояла женщина, раздающая миски с кашей полудюжине светловолосых детей.
Полчаса спустя Патриция, поевшая и отдохнувшая, села на козлы повозки, в которую хозяин хижины запряг пару волов, уверив ее, что он очень рад служить дочери полковника Верни, раздала все монеты из своего кошелька удивленным детям и любезно попрощалась с их матерью. Чернушка свернулась в клубок в кузове повозки, а Лэндлесс и Регулус пошли рядом.
