— Если мой брат хочет выйти на тропу войны против алгонкинских собак, — тихо сказал индеец, — ему нужна не Паманки, а Паухатан.
— Вчера они проплыли мимо этой деревни по Паманки! — вскричал Лэндлесс.
— Это ложный след. Пусть мой брат пройдет со мной немного дальше, и я ему покажу.
Опять выйдя вперед, он быстро прошел по поляне с диким льном и снова зашел в лес. Пройдя по берегу все того же извилистого ручья, они вышли туда, где он впадал в более широкий и мутный речной рукав, который в свою очередь соединялся с водным простором, блистающим за деревьями, точно расплавленное серебро.
— Это Паманки! — воскликнул Лэндлесс.
Индеец кивнул и повел его к зарослям ивовых кустов и ольхи, темнеющим на самой кромке берега рукава.
— Пока бледнолицые спали, Монакатока не сидел, сложа руки. Смотри! — молвил он и развел кусты.
Среди зарослей на пологом глинистом берегу лежали два больших каноэ, пустые, если не считать обломков весел.
Лэндлесс втянул в себя воздух.
— А как ты узнал, что это те самые?
Индеец нагнулся и показал на темные пятна.
— Это кровь. Среди них были раненые. И еще вот это. — Он вложил что-то в руку Лэндлесса. Тот посмотрел на маленькую вещицу и сунул ее за пазуху. — Ты прав. Это лента, которую носила та дама. Но почему они оставили свои лодки, и где они?
Индеец показал на борт более крупного каноэ.
— Томагавки паманки были остры. Они сражались, как настоящие мужчины. Видишь, оно мокрое внутри — им приходилось очень быстро вычерпывать из него воду тыквой-горлянкой, чтобы оно не пошло ко дну и дошло так далеко. Одно каноэ не вместило бы их всех, и они спрятали их оба здесь. Они знали, что бледнолицые пустятся в погоню за ними по этой реке, и поэтому не захотели оставаться на ее берегах, к тому же паманки — тоже их враги. Они пошли через лес к Паухатану. Мой брат не может увидеть их след, ибо глаза бледнолицых замутнены, но Монакатока видит его.
Лэндлесс повернулся к нему.
— Пойдет ли Монакатока со мной против рикахекриан?
— Монакатока мечтает о деревне на берегу радующей глаз реки, где он родился. Руки белых людей не могут дотянуться до него здесь, в этом лесу, далеко от их вигвамов, воинов и мушкетов; они не могут увести его обратно, чтобы побить. Он более не станет работать на их полях. Он снова настоящий мужчина, воин племени длинного дома, вождь конестога. Пусть его белый брат пойдет с ним, за великие реки, через лес, покуда они не доберутся до Саскуэханны и деревни конестога. Там девушки и молодые люди встретят Монакатоку песнями и танцами, и мой брат тоже будет встречен радушно и станет великим вождем и выйдет на тропу войны против алгонкинов и против бледнолицых вместе с Монакатокой. В Голубых горах его подстерегает Смерть. Пусть же он пойдет с Монакатокой к радующей глаз реке, в охотничьи угодья конестогов.
Лэндлесс покачал головой.
— Я благодарю тебя, друг мой, и желаю тебе удачи, но мой путь ведет меня к Голубым горам. Прощай.
Он протянул руку, но индеец не дотронулся до нее. Вместо этого он наклонился, внимательно изучая землю, затем, сделав Лэндлессу знак следовать за ним быстро и беззвучно пошел по берегу рукава реки. Лэндлесс догнал его и положил ладонь на его предплечье.
— Это мой путь, а твой лежит на тот берег Паманки, на север.
— Если мой брат не пойдет со мной, я пойду с моим братом, — молвил конестога.
