Его англо-саксонский сосед взирал на меланхоличную красоту вечера со смягчившимся сердцем. Яркие краски над скальным мостом померкли, и небо окрасилось в цвета жемчуга и аметиста. Над далекими деревьями взошла вечерняя звезда, и в сумерках темный лес на обоих берегах ручья слился с ними и с каменной аркой, которую некая таинственная сила вытесала из массива этих вечных холмов. Вместе они образовывали целую гору тьмы, в гигантском проеме которой светлела небесная высь. Песнь ветра стала громче, похожая на далекий рев бурунов. Настала ночь, на небе одна за другой выступили звезды и густо усеяли весь небосвод. Между стенами ущелья, мерцая, носились вверх-вниз миллионы светлячков, и их неугомонное метание утомляло глаза. Лэндлесс устремил взор на одну из звезд, большую, безмятежную и прекрасную, и вознес молитву, затем подумал обо всем том, на что падает свет этой звезды — по большей части, о белом городе своего детства, стоящем над безбрежным дремлющим морем. Его объял глубокий покой. Мытарства и опасности остались позади, страстная надежда и тоскливое отчаяние остались позади. Теперь он не сомневался, что сумеет сделать то, ради чего совершил это путешествие — он бы не сомневался в этом, даже если бы между ним и легким шалашом, сооруженным у скалы, расположились лагерем все индейцы, обитающие по эту сторону Южного моря. Звезды над его головой мало-помалу побледнели, вода потока тускло заблистала серебром, и исполинские темные стены ущелья омыл мягкий трепетный свет, словно накрыв их вуалью из белой кисеи. Лэндлесс протянул руку, чтобы разбудить спящего индейца, но ладонь его коснулась лишь голого камня. Мгновение спустя ветви перед ним раздвинулись, и, хотя до его слуха не донесся ни единый звук, в трех футах от себя он увидел резкие черты и дерзкие глаза саскуэханнока.
— Монакатока ходил к большой скале, — прошептал он. — Алгонкинские собаки крепко спят, ибо им неведомо, что за ними следует конестога. Они разбили лагерь под скалой три дня назад и уйдут завтра. Для девушки они соорудили шалаш у скалы и лежат вокруг него, так что мокасины одного касаются пряди, оставленной на бритой голове другого. Они никого не оставили сторожить, но рассыпали по земле сухие ветки. Если наступить на них, бог алгонкинов сделает так, что они заговорят громко. Но конестога хитер. Монакатока нашел способ подобраться к этому шалашу.
— Тогда идем, — сказал Лэндлесс, вставая.
Когда они, крадучись, вышли из своего укрытия, над верхушками деревьев взошла луна, залив ущелье своим светом и превратив быстрые воды ручья в россыпь сверкающих бриллиантов. Лэндлесс и Монакатока шли по ним, осторожно ступая по скользким камням. Один раз Лэндлесс оступился, но схватился за огромный валун и удержался на ногах, однако в воду с плеском шлепнулся камень. Он и индеец тут же укрылись в тени скалы и прислушались, напрягая слух, но единственным ответом им был крик козодоя, и они пошли дальше. Когда до лагеря рикахекриан осталась сотня футов, саскуэханнок оставил ручей, пересек полоску земли между ним и скалой и показал на неровную линию, тянущуюся по ней на высоте пяти футов. Лэндлесс всмотрелся в эту линию и увидел очень узкий выступ, пройти по которому было бы невероятно трудно и опасно. Выступ этот был так узок и ничтожен, что проходящий по ущелью белый, наверное, никогда бы не заметил его.
— Мы пойдем этим путем, — сказал индеец. — Он проходит над головами этих собак и их хрусткими сухими ветками прямиком туда, где находится девушка.
Не говоря ни слова, Лэндлесс схватился за ствол небольшого кедра, торчащего из расселины в скале, и взобрался на уступ. Монакатока последовал за ним, и они молча, осторожно начали свой опасный путь. Лэндлессу это было не впервой — мальчишкой он часто ходил по таким карнизам на отвесных белых утесах над морским прибоем, грохочущим в сотне футов внизу. Тогда наградой за его смелость было птичье гнездо, а головокружение или неверный шаг повлекли бы за собой смерть. Теперь, хотя до земли не было и двух ярдов, неверный шаг означал еще худшую погибель, но награда — награда была неизмеримо ценней! В глазах Лэндлесса сиял свет, когда он подбирался все ближе и ближе к шалашу, построенному у скалы.
Они миновали тлеющие угли большого костра и приблизились к кругу спящих индейцев. Те лежали в лунном свете, словно упавшие статуи, их бронзовые тела были недвижны, их суровые черты были бесстрастны, как смерть. На их поясах блестели томагавки и ножи для снятия скальпов, и рядом с каждым воином лежали лук и колчан, полный стрел. Только у одного из них имелся мушкет, положенный на сгиб его локтя, со стволом, поблескивающим на фоне его темной кожи. Правда, она была все же не так темна, как у остальных, да и лицо его, обращенное к звездам, не походило на лицо индейца.
Это был Луис Себастьян. Он лежал немного ближе к шалашу, чем рикахекриане, прямо перед входом, и, когда Лэндлесс остановился на уступе над ним, повернулся и засмеялся во сне.
