Она не сразу поняла, что он у неё спрашивает.
- Ты отомстила за себя? - Лют смотрел требовательно и зло.
Слепая паника отступила, вернув запахи ночи, шум деревьев, лёгкое дуновение ветра.
Лесана с трудом сглотнула. Во рту было сухо.
Отрешённо и устало обережница вспомнила бледного, осунувшегося Донатоса, готового опуститься на колени. Вспомнила его глаза, полные мольбы. Вспомнила его покорную готовность унизиться и ответила:
- Да.
Оборотень будто успокоился:
- Это хорошо. Месть утешает и побеждает страх.
Лесана безо всякого выражения сказала:
- Месть убивает. Наказание - учит.
Она повторила слова наставника, надеясь, что Лют её поймёт и отстанет, но волколак фыркнул, давая понять, что не считает подобные измышления верными и даже достойными внимания:
- Большинство ничему уже не научить. Так что не стоит тратить на них и без того короткий, отмеренный нам срок. Лучший способ усмирить всякую погань - убить её.
Девушка повернулась к собеседнику:
- Значит, мне следовало убить тебя ещё тогда? В той деревне?
Оборотень ухмыльнулся:
- Это избавило бы тебя от множества хлопот. А от этой беседы - уж точно. Но, помимо мести и злобы, есть ещё выгода. Ты оставила мне жизнь из здравого смысла. Да и, опять же, за что тебе мне мстить?
Он посмотрел на Лесану с лёгким прищуром:
- Знаешь, об одном жалею...
Девушка глядела на него, пытаясь понять, зачем он завёл этот разговор? Для чего? Сделал ей больно в отместку за то, что пожалела? Или давно хотел ужалить, дать понять - нет у неё от него никаких тайн, всё, как на ладони. И если удаётся ей иногда оказаться сильнее и умнее, так то потому лишь, что он позволяет. А захочет - найдёт, на что надавить.
Она молчала.
- Не хочешь выведать, о чём? - развеселился Лют. - Даже не спросишь?
Обережница отвернулась от него, легла на бок и укрылась меховым одеялом. Не хотелось ей больше с ним говорить. И знать его не хотелось. И видеть. И слышать.
- Злишься... - сказал удовлетворённо волколак. - Злись. Злость лучше жалости. И всё-таки обидно, что я не знаю, как ты пахла прежде...
Лесана стиснула зубы, призывая на выручку всё своё терпение, всю силу воли, чтобы не развернуться и не удавить волколака тем самым наузом, который болтался у него на шее.
* * *
Нынче Клёна отвоевала себе право приходить в лекарскую. Как бы ни сновали выучи, как бы ни были заняты креффы, но только и им требовались сон и отдых. Девушка набирала на поварне корзину еды и относила в Башню целителей. Там же собирала грязные простыни и повязки - всё дурно пахнущее, на вид отвратительное.
Но она не брезговала и не морщилась. Стирала, полоскала, кипятила, сушила. Всё молча, с выражением сурового сосредоточения на лице. Решила ведь не плакать, а теперь выходило, что и улыбаться разучилась. С подругами не виделась. После утренней трапезы спешила на занятия к Ольсту, где прилежно училась грамоте, чертила палочкой на вощеной доске, складывая резы в слова. После урока помогала на поварне, затем несла лекарям обеденную трапезу, забирала горшки из-под утренней снеди и новую стирку.
Фебра она видела мельком несколько раз. В саму лекарскую девушку не пускали, да она и не смела проситься. Хорошо, хоть так дозволяли приходить.
Ихтор осунулся за эти дни. Словно высох. Клёна догадывалась, целительство дается ему тяжко - израненный обереженик был настолько плох, что саму жизнь в нём удерживали силой. А на поправку он никак не шёл. Так и повис между бытием и небытием.
Через несколько дней после того, как Клёна сожгла материну шаль, в мыльню, где девушка ожесточенно стирала кровяные повязки, заглянула Ходящая, которую привезли в Цитадель вместе с Фебром.
- Вот ты где, а я ищу, - волчица зашла в душную, туманную от пара, залу.
- Ищешь? - Клёна вытерла со лба испарину. - Зачем?
- Узнать хотела, как тот Охотник.
Клёна отложила в сторону отжатую холстину и сказала:
- Плохо. И не там, и не здесь.
Ходящая кивнула задумчиво, а потом попросила:
- А проводишь меня к тому, кто его лечит?
Собеседница окинула её внимательным цепким взглядом и сказала:
- Это ты у Главы спрашивай. Я тут не распоряжаюсь.
С этими словами он подняла с осклизлой лавки кадку с мокрыми тряпками и вышла в раздевальню.
Волчица проводила девушку задумчивым взглядом.
...Снова они встретились к вечеру. Клёна принесла целителям трапезу и первой, кого увидела, войдя в Башню, была Ходящая. Та стояла рядом с Клесхом и что-то говорила внимательно слушавшему её Ихтору.
Мужчины оглянулись, когда услышали, что входная дверь хлопнула. Клёна вопросительно поглядела на отчима - можно входить или нет? Он кивнул, и падчерица пристроила корзинку на край стола, взялась накрывать.
- Отними ему ногу, - услышала девушка слова Ходящей. - Она гниёт. Оставишь - парень не выживет.
Ихтор качал головой:
- Отнимем, всё одно умрет. Не перетерпит. Пойми ты это. И травами дурманить нельзя - сердце едва бьется.
- Да он у меня на сломанных ногах две седмицы по лесу шёл! - в сердцах воскликнула его собеседница. - И дошёл! Дай хоть попробовать.
Целитель перевел взгляд на Главу. Тот сказал спокойно:
