Он стоял, сколько хватило сил, и даже сделал ещё несколько трудных неуверенных шагов от лавки к стене. Этот путь показался мужчине самой долгой дорогой в жизни. А потом он позволил дотащить себя обратно до скамьи, заплетающимся языком велел Изечу спрятать костыль, стянул рубаху с портами и заснул, так и не успев поблагодарить волчицу.
* * *
В покое Главы Клёне было уютно. Она сидела за столом напротив отца и старательно, хотя ещё и не слишком быстро, чертила тонким пис
- Молодец, - похвалил он. - Быстро учишься.
Девушка улыбнулась, и её строгое сосредоточенное лицо сразу преобразилось, похорошело.
- Что-то ты невеселая совсем, - заметил вскользь Клесх. - Случилось чего?
Она пожала плечами, не зная, что ему на это ответить. Что случилось? Ничего...
- Ты Фебра перестала навещать, - сказал Глава. - Почему?
Клёна опустила глаза:
- Я там в тягость...
Отчим усмехнулся:
- Это он тебе сказал?
- Нет! - тут же встрепенулась девушка. - Нет...
И добавила едва слышно:
- Но я же не дурочка. Я вижу.
Клесх откинулся на лавке:
- И что же ты видишь?
- Вижу, что не в радость я ему. Не нужна, - ответила она, с трудом выталкивая слова, потому что было стыдно и, потому что брала досада - зачем он принуждает её рассказывать о том, о чём даже думать горько?
- Не нужна и не в радость - не одно и то же, - спокойно сказал Глава. - Как ему тебе радоваться, если он себя обузой чувствует, калекой? Думаешь, просто такое в душу впустить? Он слабость выказывать не привык. А ты вокруг кошкой вьёшься. Но то ведь не дитя балованное - мужик, вой. Ты же, то ложку каши к губам поднести пытаешься, то напиться подать. Спасибо, что в пеленки не кутаешь.
Клёна сидела с глазами полными слёз.
- Он тебе пожаловался, да? - спросила она. - Об этом ты с ним говорил?
Отчим хмыкнул:
- Жаловаться обережники не умеют. А у меня других забот полон рот, чтобы ещё дела ваши сердечные обсуждать. С этим сами разбирайтесь.
Падчерица сидела с алыми, как брусника, щеками.
- Спрашивал я о Сером, о плене, о побеге, о Маре, - пояснил Глава.
Последние его слова больно ранили девушку. Фебр чуть жив был, а к нему с расспросами. И тут же она осадила сама себя - не ради пустого любопытства ведь допытывались.
- Что же мне делать теперь? - спросила падчерица.
- Ничего, - ответил невозмутимо Клесх. - Ничего не делать. Не кудахчи вокруг него. Он не цыпленок, да и ты не наседка. Дай парню в силу войти. Зачем тебе мужик немощный?
Клёна потупилась и глухо пробормотала:
- Не пойду больше туда...
- Вот же дуры вы - девки, Хранители прости! - сказал Глава в сердцах. - Разве я велел не ходить? Ходи, сколько вздумается. Только заботами не одолевай его. Пусть сам и ложку держит, и на ноги вставать сызнова учится. Упадёт - поднимется. Не в первый раз.
Девушка вздохнула и пересела на лавку к отчиму. Отчего-то вдруг захотелось стать снова ребёнком. И, словно ища защиты, Клёна уткнулась носом в мужское плечо и закрыла глаза. Вцепилась в Клесха обеими руками, прижалась всем телом. Он обнял. И в этих объятиях ей было уютно и спокойно.
* * *
Лесана склонилась над телегой, в которой лежал Тамир.
- Ну, как он? - спросил, подошедший Кресень.
Девушка пожала плечами. Колдун спал. Тонкие серебристые жилы бледно мерцали у него под кожей, руки были холодны, черты лица сделались резкими, как у старика, а седина в темных волосах блестела гуще, чем прежде.
- Не знаю, что с ним, - честно ответила обережница и повернулась к спутнику.
Кресень в простой рубахе с небогатой вышивкой по вороту, в видавших виды холщовых штанах, невзрачной свите и мятой шапке казался Лесане незнакомым чужином. Ещё десяток таких же "чужинов" ехал в обозе. Из-за непривычной одёжи и шапок, скрывающих короткостриженые волосы, девушка с трудом узнавала обережников, с коими была знакома ещё со времен учебы в крепости.
По счастью, самой девушки это лицедейство не коснулось. Ей снова рядиться в женские рубахи не пришлось и она единственная изо всех была одета ратоборцем. Остальные обережники облачились, кто в дорогие рубахи и свиты купцов, кто в льняную пестрядь простого люда. Со стороны поглядеть - обоз, как обоз. Едет народ, кто торговать, кто с оказией к родне, кто на отход или в город на мены. И ведет их всех девка-вой.
А между тем...
Чет - славутской ратоборец - разоделся в добротную свиту, даже гривну нацепил и ходил теперь важный, в шапке набекрень, иногда отвешивая подзатыльники парням-дружинникам, лучшие из коих ехали нынче вместе с Осенёнными. Обережники посмеивались в нарочно для странствия отпущенные бороды. Купец из Чета вышел видный - статный, самодовольный и заносчивый.
Лесане тоже было смешно, уж кого-кого а славутского воя она никогда прежде не подозревала в столь лихом лицедействе.
Хлад - суйлешский колдун, раздобывший, ему одному ведомо где, богато расшитую голошейку - едва держался, чтобы не хохотать от души, когда Чет начинал камлаться над кем-нибудь из, как он их называл, "холуев".
Да уж, ехали весело. Если б не Тамир. Из-за него Лесане было не до смеха. Из-за него и из-за сбежавшего Люта.
