Уходила из сердца, смытая этой полноводной рекой, Айлиша, уносило глубокую вину перед Тамиром, страх и беспомощность перед Донатосом... Солёный поток вымывал из души боль по Дарине, по Эльхе, по родителям и сёстрам, для которых стала чужой, по сгинувшей без возврата юности, по утерянной тогда же первой любви, по гибели друзей...
Лют стискивал обережницу за плечи, а она тряслась и никак не могла успокоиться. Потому что боль хлестала из неё потоком, неслась неудержимой волной, заставляя захлёбываться, опустошая и освобождая сердце для того, кто не мог, не должен был в нём поселиться. Для волка, который не поймешь, когда врёт, а когда говорит правду. Для
- Вот есть же дуры, - шептал оборотень, вжимая Лесану в себя.
* * *
В тот миг, когда Серый упал Светла внезапно перестала блажить и рваться. Ослабла в руках Стреженя. Поникла. Ратоборец отпустил её, потому что сам едва не валился от усталости. Девка упала на колени рядом с волчьей тушей, уткнулась носом в жесткую шерсть и затихла. Она лежала так едва не оборот. Не плакала, не кричала... Про неё даже и позабыли - хватало более насущных забот. Дружинные ребята помогали целителям с ранеными, колдуны упокаивали павших.
Донатос уже вернулся от телеги с мертвецами, а блаженная по-прежнему лежала на окоченевшем волке.
- Светла, - присел рядом с ней крефф, осторожно убирая с лица девушки растрепавшиеся волосы. - Хватит лежать. Поднимайся.
Она смотрела сквозь него.
Колдун взял блаженную за плечи и попытался поднять. Она не сопротивлялась - безвольная, словно тряпичная кукла. Донатос отвел её в сторону и кивнул ребятам, чтобы уносили оборотня. Однако едва те приблизились, Светла вцепилась обережнику в рубаху и засипела сорванным голосом:
- Не трогай его, не трогай, не трогай!
Несчастная тряслась и глядела на креффа с такой мольбой, словно бы люди задумали хоронить её брата живым:
- Я виновата, виновата-а-а-а!!! - хрипела она, глотая слезы.
- Светла, Светла, - успокаивал дурёху колдун. - Ни в чем ты не виновата. Успокойся...
Но девушка по-прежнему цеплялась ледяными скрюченными пальцами за его рубаху и надсадно шептала:
- Я знала, знала... Тот, тот другой всё вывернул, всех искалечил. И меня, и тебя, и его. Всех. Я знала... я виновата...
Она дрожала, словно в остуде. Потом увидела, как несколько парней опять подхватили тушу волколака, пошатнулась, протянула руки к окровавленному зверю и тихо заплакала:
- Хвостик, Хвостик... Пожди чуть-чуть... Хво-о-о-остик...
Донатос прижал скаженную к себе, а она беспомощно повисала у него на руках, по-прежнему силясь дозваться того, кто давно её не слышал. Колдун обнимал дурочку, гладил по спутанным волосам, пытался увести, но она, снова вскидывалась с безнадежным отчаянием и шептала прерывисто, взахлеб:
- Он же брат мой! Брат единоутробный! Тот меня ума лишил, а его сердца! Не виноват он... - и снова озиралась, искала глазами мертвого волка, сипела: Хвостик, хвостик, пожди меня...
Крефф не понял, кто кого чего лишил, не понял, о чём она шепчет.
- Не успела я, - тряслась Светла. - Не успела-а-а...
У колдуна рвалось сердце, но он не понимал её. Видел лишь: девка лишилась последнего ума. Она и без того была рассудком скорбная, а уж после побоища нынешнего вовсе тронулась.
Дурочка едва стояла, он опустил её на землю, а она на коленях, путаясь в подоле рубахи, поползла к оборотню. Донатос не нашел в себе сил удержать. Подумал - пусть поймет, что мёртвый, выплачется, ей легче станет.
Девка же вцепилась в шерсть волколака, начала трясти, звать хриплым прерывистым шепотом:
- Светел, Светел... я же чуть не успела! Хвостик!
Страшно и больно было глядеть на её отчаянную скорбь.
Лишь когда тонкие пальцы провалились в остывшую уже ножевую рану, Светла смолкла. И долго-долго разглядывала черную от крови ладонь. А потом разом словно угасла. Легла рядом с остывшей тушей, прижалась щекой к впалому волчьему боку, и закрыла глаза.
Она уже не плакала, когда её подняли. Не лопотала, когда отнесли и уложили на одну из телег. Не отзывалась, когда окликали по имени, когда тормошили. Смотрела перед собой и молчала. Словно оцепенела.
- Светла, - тихо звал Донатос. - Светла...
Девушка безмолвствовала. И не было больше в её глазах ни безумия, ни слез, ни переливчатых разноцветных искр. Только пустота.
* * *
Клесха, крепко схваченного повязками, бледного до синевы, но живого и злющего устроили в одном из возков. Главе рассказывали о потерях.
Волкам удалось разорвать трёх лошадей и четвертую спугнуть в чащу. Две телеги сгорели, третья была перевернута и разломана. Раненых сочли много - человек пятнадцать, а то и больше, целители уже с ног сбились. Погибли семеро дружинных парней и двое ратоборцев - Гляд и Сней. Стало быть, остались Печища с Любянами без воев.
Скорбные перечисления прервал неожиданный взрыв хохота, несущийся от дальних телег. Парни, стоявшие там, заходились от души и по мере того, как к ним подступались выяснить причину внезапного веселья, число безудержно хохочущих только возрастало.
