- Разность? - Клесх удивился, однако ответил. - Серый - зверь. Одуревший от крови и Силы. В нём людское почти угасло. А в вас оно живо, Зван. И в тебе, и в Славене, и в спутнике твоём. Верно? И жизнь свою человеческую вы помните, и тех, кого навсегда покинули, перестав людьми быть, тоже. Помните, каково это - бояться нечисти. Вас бояться. Смерти, посмертия страшного. Вот я и подумал, родня, которая вас схоронила давно: сестры, братья, дети их, разве заслужили стать едой для безумной стаи?
- Уж не тебе, Охотник, про родню-то заикаться, - отозвался тот же миг Дивен. - Про детей. Ишь, явился совесть мыкать.
Обережник хмыкнул:
- Совесть? Плевать мне на вашу совесть. Как и на вас. Мне людей сберечь надо. Ясно? Если вдуматься, то и вам тоже. Серый-то скоро вас вовсе без пропитания оставит. Уже сейчас народ в лёгких сумерках по домам хоронится. Торговые поезда редки стали, как самоцветные камни. Люди боятся. А для вас их осторожность значит одно - голод. Да ещё оборотни яриться начнут. Их и без того развелось... волков обычных в лесу меньше.
Ходящие слушали эту отповедь враждебно, но со вниманием, и в глазах их по-прежнему отражались глухое упрямство и уверенность, что любая помощь Цитадели станет первым шагом к гибели стаи.
- Ну, добро, поможем вам с Серым, - сказал, наконец, Зван. - А потом что? Дух переведете и за нас приметесь?
Клесх ответил:
- Хотели бы, уже бы принялись. Где искать вас - знаем.
- А чего ж тогда? - с вызовом спросил Дивен. - Что не ищете?
В ответ на этот его вопрос обережник сказал, словно бы это все объясняло:
- Я видел Славена. Видел его жену. Ну и ещё сторожевик старградский не жаловался допрежь, что зажирают окрестные веси. Выходит, в Переходах вы давно, а деревни окрестные от ужаса не стонут. Тихо тут было всегда. Потише, чем в окрестностях той же Славути. Но вот, изник из чащи Серый, и...
Он не договорил. Не было нужды.
Зван задумчиво смотрел в пустоту, а потом спросил:
- Какая же помощь тебе нужна?
Клесх ответил:
- Донесите до Серого весть, что из Росстани через Цитадель и Щьерку, мимо Серой речки в конце четвертой седмицы зеленник
Дивен и Зван переглянулись.
- Коли так, нам придётся идти с ним. Иначе не поверит. Но, ежели пойдем, попадем в ту же засидку, - произнёс Дивен. - И вы накроете нас всех.
- А вы не суйтесь ближе, чем на два перестрела, - честно ответил Глава Цитадели. - В горячке, разбирать не будем, кто свои, а кто чужие. Держитесь позади, да глядите, чтобы ни одна тварь не сбежала. Ударите в спину. Отомстите. И можете отступить в чащу.
Зван и Дивен опять переглянулись и замолчали. И снова казалось, будто они безмолвно беседуют о чём-то своем.
Клесх знал, о чём они думали. Каждую мысль.
Помогать ли Цитадели? Помогать. Падет Крепость, некому будет защищать людей. А значит, Ходящих ждут голод, одичание и смерть.
Можно ли верить Цитадели? Можно. Если Охотники и готовят мудрёную засидку на Осенённых Переходов, так то впусте. Дураку ясно, что не поведет Зван всех. Да и сам может не идти, отправить других, а с остальными прятать Стаю. Лес большой, где-нибудь да схоронятся.
Нужно ли отказать? Нет. Мир дважды не предлагают. Откажешь ныне - рано или поздно Охотники возьмут след. Соберутся единым войском и придут. А значит, опять сниматься с места, искать новое убежище, только, неся потери и зная, что окрест шныряют оборотни, пугают людей...
Стоит ли отдать Серого, как скотину, на убой? Кому от этого будет польза? И тут же становилось ясно - всем. Всем будет облегчение. И людям, и Ходящим.
Одним словом, сам здравый смысл призывал не отталкивать руку, протянутую Цитаделью. Но... поверить вековому врагу? Не получится. Впрочем, до зеленник
Поэтому вожак, наконец, очнулся от стремительно пролетающих в голове мыслей, вспомнил, как хоронили убитых детей, зло усмехнулся и ответил:
- По рукам. Хотите Стаю Серого - будет вам Стая Серого.
* * *
Морда у Люта была вся в снегу. И сам он весь тоже был в снегу. Но главным образом - морда. Он с наслаждением зарывался ею в рыхлый сугроб, потом встряхивался, мотал лобастой головой, фыркал, чихал, падал, катался на спине.
Одним словом, всем своим видом выражал неописуемый восторг оттого, что с него, наконец-то, сняли ошейник и даже позволили перекинуться. Перво-наперво он сделал несколько кругов по двору. Носился так, будто собирался выпрыгнуть из шкуры. Если б не увечная лапа, небось, и вправду порвал бы все жилы. Но калечье не давало взять разгон.
Потом оборотень упал. Потом катался на спине. Потом тряс ушами и замирал, блаженно жмуря глаза.
