Пляска Бледных полностью

Скорее — побыть одной и послушать хорошую музыку, которая здесь была всегда в цене. Тут можно было потеряться, расслабиться, выпасть из реальности, полностью растворяясь в атмосфере металла и выпивки, почувствовав себя жителем ещё той Америки, которой у нас никогда не было.

Вообще, постсоветское пространство характерно подражанием тому, о чём мы знаем только из книг, фильмов, музыки и рассказов друзей, но чего в личной жизни никогда не переживали.

Насколько правдоподобно получается воссоздать картинку мечты — это уже другой вопрос. Если нравится и кажется достоверной, это хорошо.

Приглушённый свет, патлатые парни в косухах у стойки, милые девицы в чёрном за бутылкой вина — здесь было, чему радовать глаз уставшей поэтессы.

Длинные огненно-рыжие волосы, вытянутое бледное лицо с тёмными тенями под глазами и яркой помадой на полных губах, высокие кожаные перчатки, оголенные плечи и изящный корсет — она походила на героиню с обложки низкопробных стимпанк-комиксов, что потерялась во времени, а теперь наслаждается своим бытием.

Закинув ногу за ногу, любуясь своими сапогами на высокой платформе, она медленно потягивала холодное хмельное варево и радовалась жизни.

Она любила захаживать сюда вечерами за вдохновением. В детстве по ящику крутили передачу, где рассказывали биографии разных писателей и поэтов начала века, анализируя их творчество с точки зрения той эпохи, во времена которой они жили и творили, указывая на ключевые моменты, которые подтолкнули автора к созданию очередного шедевра.

Их поколение называли потерянным, и немудрено: две войны подряд, Великая Депрессия, а если разбирать «наших» — революция, которая привела к гражданской войне.

Множество поломанных судеб, громкие лозунги о счастливом будущем и, как результат, — разрушенные надежды настоящего.

Потом она читала биографии творцов других эпох и в итоге пришла к мысли, что обстоятельства, вне всякого сомнения, влияют на творчество человека, но ключевым всегда был и остаётся сам человек.

Нет и не было такого времени, которое простаивало без искусства, просто у каждого поколения оно своё. Пока существует человек, будет существовать и культура как первый и основной способ делиться своими мыслями с окружающими, оставлять потомкам свою боль и свои воспоминания. Именно боль, и ничто другое. Редко человек творит то, о чём у него не болит, что не волнует. Ведь боль — она бывает разная, довольно часто — приятная. Это чаще всего волнующее чувство, чувство прекрасного в окружающем тебя мире и — одновременно, — горечи за него. Искусство нашего времени — это кривое отражение едва живого скелета в разбитом зеркале сквозь призму размытых алкоголем и кислоты глаз.

Музыка изменилась — теперь это был медленный, размеренный риф, который располагал к лирике. Такой вот перебор — и ничто не имеет значения.

К ней подошёл какой-то гот, весь в тёмном, с анкхом на шее, волосы разметались вдоль плеч. Под глазами — алые линии, в ушах — серьги-кресты. И длинные, чёрные, острые ногти на таких же длинных тонких пальцах.

Высокий, он изогнулся в театральном поклоне так, что пряди коснулись колена девушки, повёл рукой в знак приветствия, улыбнулся в оскале.

Алина тряхнула головой, вальяжно откинула ногу, приглашая присесть рядом.

— Малеус, — представился он, растягивая имя на вдохе, проводя пальцами так, словно ловит ладонью воздух.

Девушка улыбнулась, чуть откинувшись.

— Малефикарум? Или из сороктысячного столетия?

— А что же, Императора почитаете? — мягкий голос, лёгкая полуулыбка. Чуть склонил голову.

— Нет, — прикусив губу, ответила та. — А вот хаос истинно неделим. Что расскажете?

— Что здесь вкусное пиво и приятная публика, — снова улыбнулся, едва заметно кивнул.

— Выйдем, покурим? — предложила Алина.

Снова обменявшись тёплыми взглядами, оба встали и вышли на жаркую улицу. Огонь зажигалки — как пламя души, — должен быть при себе. Оный был у обоих.

По одной сигарете, синхронный щелчок — и редкий огонёк коснулся сухой бумаги, извлекая тонкую струйку дыма.

У неё — утончённое «Собрание», у него — излишне-вычурные «Deans».

Шумная затяжка — и блаженный вздох слияния дешёвого лоска с напускным изяществом.

На улице парило, как в добрых сороковых, особенно при полном параде. Лето вообще самое худшее время года — нигде не скроешься от изнуряющего, всюду проникающего солнца. Спасают только холодное пиво и отрезвляющий душ.

Малеус прислонился к стене и, чуть откинув голову, оскалившись в лёгкой полуулыбке, изучал Алину игривым взглядом. Как кот.

Алина, приняв ту же позу, улыбалась ему в ответ. В их взглядах читалась жаркая истома, сдобренная хмельным угаром.

И — ничто не имеет значения.

Между тем небо укрылось тёмными тучами, и с небес пролились первые капли долгожданного дождя. Всё усиливаясь, он быстро перешёл в ливень, вполне ожидаемый при подобной жаре. Прохожие на улице засуетились, прячась кто куда: промокнуть никто не хотел.

Алина любила дождь. Он всегда навевал тоску — приятную и тягучую меланхолию. Да и, в конечном итоге, она-то знала, что дождь не может длиться вечно. Приблудная птица не даст солгать.