— Глеб, ты и сам не веришь, что их родители живы.
— Не верю. Но я надеюсь.
— Всё же подумай.
— Хорошо, Рудольф. Я подумаю.
В тот вечер мы со Шнайдером решили напиться. Благо обстоятельства прошедших дней тому располагали. Настроение припрашивавшее. Куда лететь, и что со всем этим делать, совершенно не понятно.
Рудольф с Эриком ушли по своим делам, оставив нас наедине с нашими мыслями. Анна повела детей спать. На корабль. По нашему единогласному мнению, там для ребятни более безопасно, чем на станции. Мыш отправился с ними, решив, что он будет более полезен малышне, чем нам.
К этому времени местная плазменная лампочка развернулась на сто восемьдесят градусов, и на внутренней поверхности станции наступила ночь. Хотя полноценным тёмный временем суток это назвать сложно. Скорее уж затянувшийся вечер. Отражённый от противоположной стороны станции свет, не смотря на специальные фильтры, создавал приятный полумрак на ночной стороне.
— Почти ночь, — грустно сказал Шнайдер. — На Белые ночи чем-то похоже.
— Наверное, — согласился я. — Никогда не видел.
Лео поперхнулся вином и закашлялся. Мне пришлось постучать его по спине.
— Ты куда так спешишь? — спросил я. — Никто у тебя вино забирать не собирается.
— Да причём здесь вино? Ты действительно никогда не видел Белые ночи?
— Нет, — смущённо ответил я.
— Ты же с Земли.
— И что с этого? Я же не всю Землю объездил. А в детстве меня больше космос интересовал, чем некоторые особенности территорий, расположенных в высоких широтах.
Шнайдер рассмеялся во весь голос.
— Да ну тебя.
— Извини, Глеб, — примирительно сказал Лео. — Правда, это звучит смешно — «некоторые особенности территорий».
— Пожалуй, ты прав, — улыбнулся я.
Наверное, это выглядит странно: родиться и вырасти на Земле и ни разу не увидеть Белые ночи. Да и другие миры чем хуже? Мало что ли у России планет, подобных Земле? Не таких, как Аврора, где сутки не понять на что похожи и вместо Белых ночей, там ночи Алые. А взять ту же Веронику, Аркаим или Аркадию, чем они хуже? Если уж совсем приспичит, можно и на Новой Москве посмотреть. Только там в высоких широтах холодно.
— Настоящие Белые ночи только на Земле, — со знанием дела сказал Шнайдер.
— Это ещё почему? — удивился я.
— Они там появились.
— Да в смысле? — возмутился я. — Белые ночи — это природное явление, свойственное для всех землеподобных планет.
— Только не начинай всю эту заумь, — поморщился Шнайдер и, отпив из бутылки ещё вина, передал её мне. — Глеб, мы все дети Земли. И для нас Белые ночи появились именно на ней. А не на какой-то там Альфе-Канопуса.
— Понял. В Петербурге, если не ошибаюсь?
— Самые красивые в Мурманске или Петропавловске. Да что тебе объяснять. Когда всё закончится, свожу тебя.
Только сейчас я понял, как давно не был дома. И нет, не Белые ночи, которых я никогда не видел, так отозвались во мне. На губах, почему-то почувствовался привкус соли, и вспомнился запах моря. Наполненный йодом и густым туманом. Криками чаек и шумом прибоя. Как же я давно не был на море.
— Эй, — окрик Шнайдера вернул меня в реальность. — Ты куда там ушёл? На, выпей лучше.
Лео протянул мне бутылку золотистого, чуть искрящегося в затухающих лучах искусственного света вина. Я сделал глоток и задумчиво сказал:
— Рислинг.
— Да как сказать, — поморщился Шнайдер. — Имитация, хоть и хорошая.
— Имитация? — удивился я. — Рудольф сказал, что вино настоящее.
— Вино настоящее, только оно местное, а подлинный Рислинг растёт только в долинах Рейна.
Я усмехнулся.
— Что смешного?
— Всё же ты немец, Лео.
— Это ещё почему?
— Нельзя же так дотошно ко всему относится: «Настоящий Рислинг только в долине Рейна». Да и этот ничем не хуже.
— Скажешь тоже, — возмутился Шнайдер. — А если я начну говорить, что настоящее шампанское только из провинции Шампань, то стану французом? А чтобы стать русским надо, что, начать пить водку?
— Нет, конечно, — вздохнул я.
— Вон, Рудольф её периодически хлещет. А он на русского похож?
— Рудольф родился и вырос на Новой Москве.
— А я в Воронеже. И что из этого? Дим мне постоянно тычет, что я на русского не похож. Словно он у нас вылитый русич. У нас в экипаже только тебя и можно назвать русским. А остальные? Я немец, Дим наполовину якут, Кира и вовсе своих родителей не знает, — Лео махнул рукой. — Ты мне скажи, что надо сделать, чтобы стать русским?
— Не знаю, Лео, — ответил я. — Возможно достаточно просто считать себя русским.
Шнайдер замолчал, задумавшись над моими словами. Потом забрал у меня бутылку, отхлебнул из горлышка и сказал:
— Очень странно. Получается, ты можешь быть какой угодно национальности и в тоже время оставаться русским.
— Мы вообще странный народ. Ты и сам это прекрасно знаешь. По мне так нет ничего плохого, когда кто-то считает себя русским. Хуже, когда русские забывают, кто они. И начинают считать себя кем-то другим.
— А такое бывало?
— Да.
— И что произошло?
— Ничего хорошего.
Мы сидели минут пять и молча пили вино. Каждый думал о чём-то своём. Чтобы не таскать постоянно у Шнайдера бутылку, я открыл ещё одну.
— У меня предложение, — неожиданно сказал Лео.
— Какое?