Тишина, какой не было слышно. Водяной ушёл на бессрочный антракт, Человек возвращает шкатулку на место, слабый свет из прихожей стережёт у двери.
Секунду назад казалось, что мир угас в пасти чёрной дыры, но он по-прежнему поёт. Песня та полна добра и надежды, пусть не долетает её луч до чёрной квартиры за чёрными окнами.
Мягкой поступью Человек выбирается к свету, но встречают Его мрак и коварная тишина. Взгляд мечется по облитому полу. Человек находит свою тень на брошенной в угол Эдель. Она напоминает тот пазл, растоптанный неуклюжей ногой. Сутулая, разбитая вдребезги девушка, пустившаяся в бега и замершая в одно мгновение. Человек тоскливо наблюдает, как на сыром креп-сатине высыхает Его доброе имя. Эдель такая нежная и беззащитная, а Он – поганый великан, ногой вросший в фундамент, лбом проткнувший потолок и крышу, жирным силуэтом заслонивший хрустальный проблеск.
Человек делает шаг вперёд, ковёр оплёвывает без того мокрую ступню. Лицо Эдель выпрыгивает из тени, сверкая игривым оскалом. Снизу поглядывая на гостя, девушка взрывается хохотом. Смех её рождает взрывную волну, и теперь уже Человек брошен в тень. Чем дольше смеётся Эдель, тем ярче в ней светится мирская истина, тем тусклее озарён ею Человек.
Так что это – Человек? То, что нагло ржёт, сидя в луже, или то, что стремится к потолку, глядя наивно и глупо? «Глупо»… Он глуп лишь потому, что не изъеден коррозией в отличие от стен, окруживших Его?!
Каким бы твёрдым ни звучал смех Эдель, она всё ещё напоминает сломанного робота, механизм, сошедший с пьяного кульмана. Если просто смотреть на неё, она вряд ли поправится, что-то сказать – только громче засмеётся.
Иногда, чтобы починить, нужно разобрать на самые мелкие детали. Руку Эдель обнимает колючая ладонь, Человек отрывает девушку от пола. Он не встречает сопротивления, Эдель упивается смехом, временно стихнув лишь тогда, когда вокруг выстроились живые взгляды портретов.
Кушетка скрипнула дважды: когда подставилась под хозяйку, и когда Человек, прогнув старую мебелишку коленями, навис над хохочущей.
Мокрая ткань липнет к пальцам, к уху – взрывной едкий смех. Желая оглохнуть, Человек обращает сорочку Эдель в лоскуты, голова кружится от калейдоскопа зрячих стен. Что в голове Его? Та же свистящая шестерня, тот же скулящий раненый волк, автопортрет урода, принятого в дикую стаю. Намеренная пародия. Больше всего Человек боится того, что Эдель примет Его грубую ласку. Он всё ждёт, когда же откажет сердце, но оно бьётся сильней оттого, что лакомая плоть Эдель выпорхнула из лохмотьев. Человек проклинает бунт в груди, но Ему не остановиться. Действуй, бестия! Чего ты смеёшься?! А она не унимается… Нежная кожа жаждет похотливого ногтя, близок логичный финал – пустой кухонный диалог обнажённых тел. Но смех Эдель вдруг переливается в жалостное стенание. Изящная ножка будто устала от безумной хозяйки и бьёт в плечо, так сильно, что Человека швыряет к стене.
– Уходи! Пожалуйста!
Эдель укрывается рваной сорочкой, угощая ту рекой слёз. Обомлевший гость щупает изнывающее плечо. Как Он надеялся на эту боль! Как никчёмна она на фоне тяжёлого пара, раздувшего лёгкие.
Остекленевший взгляд, лицо – разбитый фарфор. Промокшие ноги ведут Человека в кухню. Он запрокидывает чашку, и холодная толща кофе проваливается внутрь, чтобы расплавить вдавившийся в рёбра кирпич.
Пальто свешивается с плеч, шляпа небрежно прыгает на макушку. Не простившись с плачущей комнатой, Человек покидает квартиру.
Длинная лестница, дорога к отправной точке и к тому моменту, когда можно было отвернуться. Человек рад тому, что не струсил, и сейчас, минуя бесконечные лестничные пролёты, Он вспоминает последние слова из письма, а вместе с ними – свой последний долг. С эхом щёлкает пистолет. Назло тишине Человек выбивает оружием стены, спящий подъезд – в ожидании долгого перестука. Когда Человек доберётся до последней ступени, в Его ладони останется жалкий чёрный комок, ни на что не годный, да и тот вскоре издохнет в лунном свете.
«Близится утро», – твердит уличная полумгла. Небо железным куполом накрывает землю, к незримой вершине его ползёт раскалённая мякоть.
Набитая металлической стружкой голова готова рухнуть на землю, но бессонная ночь выпила её вес. Человек одет в вакуум, облаком рассекает улочки, туфли шагают сами по себе. Неизвестно, куда бы они Его увели, если бы щедрый месяц не протянул клубок ниток, по земле стелется золотая дорожка. Она сияет так сладко, безвозмездно согревает усталые глаза и, к несчастью, конец её близок.
Пустынная дорога пронизана перекрёстными взглядами бесцветных домиков. Родной запах, тухлой рыбой ударивший по носу. Нагулявшийся медведь возвращается в берлогу. Человек там, где должен быть; там, куда однажды пришли яркие грёзы и где они замерли с постаревшим лицом. Только здесь Он вспомнит, кем хотел быть, осознает, кем стал, и представит, кем Он умрёт. Один хлопок дверью до женитьбы кромсающей ностальгии и нескончаемого одиночества. Но Человек вновь не один. И бесцветные домики не одиноки: в их прозрачных глазах веселится пламя.
Ночные гуляки бросают по ветру хаос, точно воздушного змея. Камни, настигая стены и окна, навсегда остаются в телах домов. Факел освещает призывный яростный клич, земля готова стать пеплом. Стоя в стороне, внимательно наблюдает дымчатая баклажанная туша.
Человек прячется за узкими спинами, двое мальчишек пытаются сбить одинокий осколок, сосулькой повисший с оконной рамы. Булыжники, пролетая мимо, приземляются на вычищенный серый ковёр, куда однажды ступила нога озарения. Сейчас же по нему разбегается огонь, чтобы врезаться в захламлённый шкаф и унести прошлое в глубокий жёлтый желудок.
Смахнув тень с мальчишеских плеч, Человек кидает руку вперёд. Его камень не допустит промашки. Он попадает точно в стеклянное сердце, с раскрытой пастью оставив дом и неловких юнцов.
Он остался бы для восторженных вздохов, но решает уйти. Человек сделал то, что хотел, вбив гвоздь в пустой гроб, приготовил его к могиле. А что там, в могиле? Это уже чужая история…
Но больше не чужд поющий ветер. Сражённый улыбкой, Человек пускается в чудаковатый одинокий танец, под хихиканье звёзд танго теней обращается в танго света. Вокруг Человека – хоровод огненных комет, ругань бесноватых детин смешивается с истеричным рыданием города, но Ему не до них. Он плетётся вперёд, крутясь вокруг себя на носочках под скованную в Его тёплом плену музыку. Человек не перестаёт усмехаться даже тогда, когда тучное чёрно-синее облако, бросившись в спину, укладывает Его на землю.
Стынет жар комет, вместе с ним тянутся к земле обгоревшие маски с платками, но не угасают улыбки голодного пепла и счастливого будущего. Дымчатый ползёт по ногам и рукам, отрадно пережёвывая пульс и сердцебиение.
Он готов до следующей ночи смаковать диковинную жертву Гурман состроил бы довольнейшую гримасу, если бы мог отыскать собственное лицо.
Вдоволь избороздив торс Человека, смолистый демон надувается, как кобра, и бросается в шею. Вот он, манящий запах победы. Стоило ждать, стоило терпеть поражения ради такого финала. Чёрный язык в жадном стремлении окраситься кровью, но… Коснувшись незабвенных царапин, горе-змей встречает изжогу. Невиданная сила разбивает его на ничтожные тучи, он улетает к небу, где смешивается с дымом огня, обнявшим округу.
Обессиленный Человек на краю чёрной, сгоревшей планеты. На Его стороне лишь одинокий фонарь, взирающий с неба, и ощущение хорошего Завтра. Как тут не улыбаться – не чувствуя ног, слышать, как колотится не-сражённое сердце.
Победа, приписанная Человеку, громче всякого поражения.
Вслушайся.
3В последнее время Он совсем не спит. Боится, что утро назовёт Его дураком и добавит вчерашние подвиги в список старых ошибок.
Ржавая бочка с давно сгоревшим мусором служит подушкой, худощавое тело просит тепла у земли. К осунувшемуся лицу привыкает русая щетинка.
Человека не покидает ощущение, что в следующую секунду Он умрёт, но смерть заплутала в бесконечных дворах. Он неустанно благодарит небо, по которому среди северного сияния и лунного блеска проплывает призрак белокурой красавицы, ведущий мудрые сердца к бессмертию.
Стены подворотни, кажется, стоят ближе друг к другу. Они в шаге от того, чтобы раздавить зачастившего гостя, но Человек знает: здесь ему ничего не грозит. В арку заглядывает чёрно-синий столб дыма, ещё надеющийся отсечь непреклонную голову. В мареве туда-сюда снуют сонные тени. Одна из них обязательно наведается сюда. Стоит Человеку об этом подумать, обожжённое лицо Вильтора высовывается из сумрака. Каждую ночь старый бармен сбегает из палаты, чтобы принести Человеку что-нибудь съестное.
Присев рядом, Вильтор разворачивает пакет уцелевшей левой рукой, от правой остался лишь копчёный след на рукаве рубахи.
– Прости. Принёс всё, что не доели… Вот собаки прожорливые! – молвит Вильтор, передав хлебную горбушку и скромную бутылочку кефира.
– Не стоит, Вильтор, этого вполне хватит.
Человеку понадобилось немало сил, чтобы приступить к трапезе. Он едва не рассыпался в пыль, до конца провернув упёртую пробку.
Ветер неприятной щекоткой проходится по бокам, Вильтор пучится испуганным ежом. Мрачная арка навлекает на него ещё большее неудобство.
– Жуткое местечко, – хрипит Вильтор. – Может, всё-таки переберёшься ко мне?
Человек кусает чёрствый хлеб с таким блаженством, будто тот сошёл к нему с небес.
– Нет, – отвечает Он, не раздумывая. – Поверь, мне здесь хорошо. Даже если твоё добро иссякнет, это место не станет хуже.
Вильтор про себя отмечает болезненную улыбку, с которой Человек вглядывается в небосвод.
– Чего нового в мире? – интересуется Он, вытерев молочные усы.
– Ничего хорошего. Он всё так же глух к моим мольбам.
– О чём же ты молишь, дружище?
– А ты как думаешь? – подобно хлебу черствеет Вильтор. – Нынче мой мир – больничные стены, а раз так, разве назовёшь судьбу подругой? Всё, чего я прошу, чтобы освободили они меня поскорее… по своей воле, не по моей. А как улизну ночью, начинаю понимать, что нет смысла ни в каком освобождении. Я взаперти, где бы ни был. Там – тону в чуждом омуте, здесь – топчусь у пепелища. И до утра ничего просить не хочется, а с утра – по новой.
– Здоровье обязательно окрылит тебя, друг мой. Тебе нужно залечить раны, потерпи немного.
– Ты прямо, как мой врач. Постоянно об этом галдит. – Вильтор поднимается с земли, готовясь к прощанию. – Кстати, повстречалась мне тут Эдель. Счастливая, светится солнцем. И муженёк при ней, улыбается, будто войны не видал. Не знаю, что за горе привело её к бутылке, но то, что говорили мне – сущая чепуха. Вот, что значит слухи! Как выдумают…
Вильтор брезгливо встречает сияние, изнутри объявшее Человека. В ту минуту с мучений Его спрыгнул амбарный замок, и все они разбежались по тёмным углам, сделав улыбку ещё лучезарней.
– Настоящий Человек был и будет частью Света, – твердит Он. – Слухами его не очернить.
– Давай, бормочи свою ересь. Твои разговорчики не вернут мне руку, – сетует Вильтор. – А если она и вырастет в следующую секунду, судьба всё равно останется сволочью.
– Судьба не зла, Вильтор, злы только люди. Мы сами с собой, как с тигром в клетке. Помимо хрупкого солнечного лучика внутри нас – неутолимый зверь. Закармливая его тухлым мясом, мы перестаём слышать, о чём шепчутся наши разум и чувства. Слышим только противное чавканье и принимаем его за напутствие. Мы на службе у наших тел, а должно быть наоборот, разве нет?
Человек выжидает паузу, хлебная корка хрустит на зубах. Дождавшись очереди, слова продолжают литься наружу:
– Если бы ты знал, сколько доброго света томиться в тебе. Дай ты ему свободу, он свяжет для тебя тысячу рук, но на них не будет и пальца, если позволишь разгуляться мраку. Поверь в добрые идеалы и следуй им – непременно станешь идеальным.
– Ага, поучи меня оптимизму…
– А ты расскажи Эдель и её мужу, насколько мир плох, – парирует Человек. – Сильнее их сейчас не найти, и, чем больше той силы узнает наш мир, тем скорее он станет прекрасней.
Вильтор сливается с тенью. Невозможно уловить, что выражает израненное лицо мужчины, но понятно, что ни красоты, ни силы ему оттуда не видно.
– Всё будет хорошо, я обещаю, – уверенно твердит Человек. – Уже совсем скоро…
Вильтор машет рукой, будто говоря: «Нашёлся мессия!», и вскоре исчезает в безликом тумане.
Что касается зловредной дымки, сюда она точно не сунется. Человек уверен в этом, как в завтрашнем дне. Сегодня подарило остальным образец – значит, Завтра хоть для кого-то будет ярким и чистым. Значит, можно немного вздремнуть.
