Многие великие фильмы – это великолепные книги, прочитанные за нас режиссерами и сценаристами – возможно, идиотами.
мысль по теме
– Как меня достали эти выскочки!
Ва́цлав рванул дверь так, будто давно хотел пригласить её на танец. Войдя в тускло освещённый клозет, он хлопает дверью, едва не прищемив нос идущего следом коллеги.
Вацлав выглядит ожившим камнем. Морщины плывут по строгому лицу, крепкая фигура ничуть не подпорчена выпуклым животиком, с затылка свисает конский хвост. Складывается впечатление, что за чёрными линзами очков, с которыми Вацлав никогда не расстаётся, прячется взгляд прирождённого лидера, способного вызвать бурный и праведный мятеж. Но, в отличие от известного тёзки, наш Вацлав обещает «бархатные революции» исключительно шкафчику с постельным бельём.
Вацлав проходит к писсуару. Соседний фаянс занимает мертвецки бледный Круппель, череп которого украшен смолисто-чёрным пальмовым кустом. Очкам он предпочитает дикие линзы а-ля змеиный глаз.
– Они думают, что учат мир чему-то новому! – продолжает Вацлав. – Думают, что там, в их голове, нечто особенное, заслуживающее внимания и оценок…
– Они так слепы, мой друг, – скрипит Круппель. – Их интересует только фарс.
– Ненавижу это! Каждый год одно и то же, – причитает Вацлав. – Горстка случайно выбравшихся на свет сперматозоидов принимает себя за мудрую стаю. Они полагают, что у меня есть хотя бы одна причина соревноваться с ними. Это бред! Это…
– Скупое восприятие мира. Когда-нибудь мы вырежем его подчистую, – заканчивает Круппель.
– Нам следует здорово поработать сегодня, – твёрдо замечает Вацлав.
Ширинки взвизгнули хором, в писсуарах зашумел столб воды, видящий себя грандиозным водопадом.
Мужчины разворачивают плечи, широкие и не очень, и ступают к рабочему месту. Далеко идти не приходится, достаточно двух шагов. В центре душного клозета приземлился стол, около которого трое творцов ждут опоздавших коллег.
Головы склоняются над тем, к чему мир ещё не готов. Натюрморт завораживает мужчин, рьяно отбеливает их корыстные мысли.
Вацлав, почесав щетинистую щёку, задумывается о важности момента.
Круппель, сродни мыслителю, сжимает подбородок костлявой рукой, украшенной металлическим кольцом в виде когтя.
– Это просто неотразимо… – зачарованно шепчет бородач в бандане.
На мясистом теле его скромно приплясывает красная футболка с перевёрнутым на макушку команданте Че.
Мужчина с французскими усиками и бородкой закуривает и делает комнату светлее при помощи гениальности и выключателя.
– Это как не летать птицей, но взывать к солнцу… – с придыханием стонет Круппель.
На стол взгромождено мусорное ведро. Как роза из газетного кулька, из него торчит гниющее непотребство. Недоеденная художественность раскидана по столу и трупно благоухает. Здесь есть всё: разлагающиеся овощи и фрукты – вот вам Разумное; битое стекло и изжившие себя предметы быта – это вам Доброе; мятые фантики и пластиковые отбросы – несомненно, Вечное. С вожделением на мусорное буйство поглядывает турель кинокамеры, присевшей на штатив. Сыплются восторженные цоканья, даже керамическая плитка готова рухнуть в блаженный обморок, осознавая доверенную ей роль.
И только лохматый рыжий подросток, утопающий в клетчатой рубашке, затыкает нос и с отвращением щурит глаза. Он не может поверить, что Вацлав утащил его с концерта ради этого!
Вацлав обводит взглядом коллег – пришло время молитвы. Молитву составил сам Вацлав. По его словам, она посвящена тем непонятым и загнанным, кому удалось-таки пробить небесную стену и взойти на Олимп, чьи земные дела продолжаются в далёком от священной горы клозете. Да, то великие умельцы и одарённые творцы и, несомненно, Вацлав ставит себя в один ряд с ними.
Мужчины хватаются за руки и православно бормочут:
– Головой, точно ластиком, сотрём семь печатей забвения; волны ханжества рассекая, выйдем мы к тропам славы и истины; пусть укроет славой дурною этот путь, псом бешенным пройденный; не жуёт чванливый ботинок сладкой жизнью творец незатравленный; вечно громкой симфонией ужаса пролетаем над мирными гнёздами; и в квартале китайском, и в уолл-стритах, признавай: место тут старикам. Аминь.
Потные ладони разбегаются по карманам. Флуоресцентная лампа моргает, на миг убирая из виду гниющий натюрморт.
– Ну-с, приступим, – с творческим голодом шепчет Вацлав.
– Эй, погоди, – молвит бородач в бандане. – Твой братишка не повторял молитву.
Компания закидывает взглядами рыжего паренька, тот лишь хлопает веками и по-рыбьи раскрывает рот.
– Это правда, Орэндж? – спрашивает Вацлав. – Гевара не лжёт?
– Я рядом стоял, я не лгу, – добавляет бородатый.
Веснушчатый юнец совсем растерян.
– Ну… А что такого? Не могу я запомнить эту чушь…
– Чушь?! – закипает мужчина с французскими усиками.
Он готов перепрыгнуть через стол, макнуть шёлковую рубашку в объедки, но добраться до глупого мальчишки. Круппель вовремя останавливает коллегу.
