– Остыньте, – одухотворённо шепчет он и подходит к Орэнджу. – Послушай меня, ты ещё многого не понимаешь. Я тоже был таким. Мы все были такими. – Он наставнически кладёт руку на плечо подростка. – Нам ещё многое предстоит. Мы стоим у истоков. У зарождения великого! У порога эволюции разума. Твой брат Вацлав горд тем, что ты здесь, рядом с ним. Ты должен гордиться тем, что станешь очевидцем новой эпохи. Это как жить микробом, но умирать иконой…
Жёлтые зрачки производят на парнишку впечатление. К тому же Орэндж только сейчас замечает, что Круппель одет в старые рыболовные сети.
Орэндж утыкается взглядом в пол. Вацлав выплёвывает на стол жвачку, ему нравится, как та пришвартовывается у бутерброда с позеленевшим майонезом.
– Время обсудить то, что мы имеем, – вещает Вацлав. – Мы делали это не раз, но теперь перед нами, наконец-таки, наш драгоценный материал, и мы обязаны учесть все пожелания и мысли. Итак, что мы видим?
Вацлав утыкается пальцем в щёку и заискивающе кивает. Гевара отзывается первым.
– На мой взгляд, здесь ярко подчёркнут либеральный деконструктивизм, – рассуждает он, кружа ладонью над пахучей грудой. – Мятые бумажки с грязными американскими буквами… Они бьются в озоновый слой социума, ослабляют его и вторгаются в тела, в мысли. Гниение происходит не здесь, не в этой комнате, а в нас самих. Зловонные подарки Нового Света плодятся и смердят в наших головах…
– Хорошо, – отмечает Вацлав. – Круппель?
Тот закрывает глаза и вздымает руки к потолку.
– Я чую стон природы… Она разлагается под напором человеческих репрессий. Мне душно, в моей груди накаляется истина! Я хочу вдохнуть кислорода, но не могу. И оттого лишь одно средство жизни видится мне – стать такой же смрадной частицей мира! В гнилом приспособленчестве покорять эвересты, давно уж покорённые и изведанные кем-то другим! Таким же тошным и отчаянным. И почему-то всё ещё верным своим усопшим мечтам…
Под занавес глаза Круппеля блеснули молнией. По крайней мере, ему хочется, чтобы так выглядело.
– Замечательно, – прохладно заявляет Вацлав. – А вы что скажете, Михаил Сидорович?
Мужчина с французскими усиками едва не подпрыгивает на месте. Глаза надуваются, щёки скрипят!
– Я же просил, называйте меня Мишель! – вопит он.
– Ох, прости, я совсем забыл, – виновато мотает головой Вацлав.
– Это так сложно?! – не унимается французик. – Мишель! Два слога, шесть букв!
– А я думал, ты просил называть тебя Майклом… – подкидывает Гевара.
– Нет же! Мишель! Мишель!
– О, тогда называйте меня Стасом! – очухивается рыжий мальчуган. – Не хочу быть Орэнджем!
Мишель обходит стол, вальяжным шагом направляясь к мальчишке. Кажется, вся многолетняя чернь, засевшая между кафельных плиток, видит родственную душу в глазах мужчины, а устрашающая тень его держит наготове отточенную секиру.
– Нет, ты останешься Орэнджем, – свирепо заявляет Мишель. – А знаешь, почему?
– Почему? – справляется перепуганный подросток.
– Ведь это именно то, что мы видим здесь!
Мужчина погружается в раж и уплывает в драматургическое шествие.
– Тот случай, когда то, что мы таим в себе, гораздо ущербнее напяленной на лицо маски! Когда сыпучая дряхлая нуга прячется под изящной металлической шоколадностью! Когда слизкая червивая мякоть таится под яблочным румянцем. Как бы вы ни ценили свою сутулую незыблемость, она – увядший цветок по сравнению с расписным панцирем, купающим улицы холодного мира в гремучей мизантропии! Но приходит тот час… Час, когда искалеченная душа вырывается из-под золотого сюртука. Рушатся стены! Кучка непонятых, никому неизвестных собирает шабаш, любуется дружеской скверной, образует новый, честный, но уродливый мировой порядок…
– Шикарно! Мне нравится! – Вацлав награждает Мишеля овациями, тот же смотрит рассерженно, будто его перебили на самом ярком моменте.
– Чудесно… – вторит Круппель. – Это как быть мужчиной, но любить женщину…
Четыре пары глаз уставились на бледного философа с безмолвным недоумением, но спустя секунду о нём забывают.
Вацлав суетливо направляется к камере, там его настигает Гевара.
– А как же твой брат? Давай послушаем, что он видит?
Вацлаву как будто иголки под ногти прописали.
– Нет, надо приступать к делу, – твердит он, торопясь привести камеру в боеготовность.
– Но я правда хочу услышать, – молвит Гевара. – Орэндж, расскажи нам, что ты чувствуешь?
Мальчишка чешет вспотевшую шею. Взгляд его сбегает от Гевары в помойную кучу и, не видя разницы, спешит обратно.
– Оставь его! – влезает Вацлав. – Он ещё совсем молод. Я хочу, чтобы он учился, глядя на нас. Просто учился.
– Мы все были молодыми, Вацлав, – не согласен бородач. – Я помню и принимаю твои взгляды, но разве он не свой человек? Затыкая ему рот, ты замкнёшь в нём голос творчества.
– Это не твоё дело! – рявкает старший брат, гремя треногой. – Я желаю, чтобы он формировал собственный голос, а не копировал нас… Так что пусть помолчит пока. Да, Орэндж?
