– Вацлав, позволь не согласиться, – вступает Круппель. – Ты должен помочь вылиться той агонии, что накопилась в твоём брате. Дать ей возможность согреться или умереть под обжигающим солнечным светом.
Орэндж с выпученными глазами следит за дискуссией.
– Давайте уже приступим. – Мишель пыхтит сигаретным дымом, крутясь у камеры. – Иначе Круппель опять позовёт дружков-фриков и снимет свой двадцать третий римейк «Носферату».
– Это не римейки, болван! – обиженным поэтом брыкается Круппель. – Это современная адаптация!
– Хватит вам! Мишель прав – пора за работу, – молвит Вацлав и движется к камере. – Уходим из кадра! Орэндж, свет!
Комната наполняется полумраком, творцы столпились у камеры. Штативом управляет Мишель, рядом с ним над маленьким экраном склоняется Вацлав, остальные стоят позади. Трещит кнопка записи.
– Поехали… – командует Вацлав. – Возьми общий план. Ага. Фокусировка на нижний левый угол. Ага. Плавно обводи… Сначала фрукты… Дальше – картофельные очистки… Не забудь про шпроты… Про шпроты не забудь… Угу. Стекло, обёртки… Теперь оливье… Превосходно. Собачий корм. Кукуруза. Банановые шкуры. Маринованные помидорки.
Уборная вздрагивает от ядерного чиха, мучительного, но какого-то ненатурального. Вацлав и Мишель оборачиваются к Геваре, спрятавшемуся за ладонью.
– Извините, – скулит Гевара, треснувший под напором каменных лиц. – Я как раз хотел сказать… На мой взгляд, нашей композиции кое-чего не хватает.
– Чего же интересно? – с некой угрозой интересуется Вацлав.
– Какого-то символизма что ли…
– Ах, я понял… Ты и сюда хочешь воткнуть свои серпы с молотами?!
Под чёрными линзами очков прячутся хищные глаза. Гевара сиюминутно тонет в испарине.
– Ну почему сразу…?
– Красная футболка не делает тебя идейным! – ворчит Вацлав. – А политические аллюзии не превращают мои фильмы в шедевры! Тем более что аллюзии твои – полный бред!
– Вацлав, ты перегибаешь палку, – обиженно тычет пальцем Гевара.
Вацлав неожиданно щипает его за волосатую щёку.
– Я имею право перегибать палку, друг сердечный… когда речь идёт о моих фильмах!
«Это и мой фильм тоже!» – жаждет добавить Гевара, но не решается.
В комнате снова светло. Вацлав устало потирает лоб. Мишель курит у штатива, расстегнув верхние пуговицы рубашки.
– Коллеги! – доносится голос Круппеля. – Взгляните-ка на это!
В руке Круппеля объявляется перочинный нож, второй сухощавой конечностью он хватает со стола красно-серый персик, набухший от непригодности. Лёгким движением проделывает вертикальный надрез на плоде и демонстрирует толпе. Вацлав срывает очки, в блестящих глазах его пролетают феи. На крыльях пегаса он подлетает к Круппелю.
– Ну конечно! Это то, что надо!
Вацлав с кипящим восторгом следит за тем, как Круппель повторяет операцию с остальными персиками. На лице лохматого резчика довольная ухмылка.
– Вот они, шрамы урбанистической деградации! – продолжает Вацлав. – Свастики, вырезанные на нашей природной свободе!.. Нас ждёт занимательный монтаж. Мишель, у нас ведь есть кадры с персиками?
– Не помню, – бубнит тот, соскабливая с камеры старое пятно.
– Как это, не помнишь? Лучше бы им быть. Я ведь говорил про фрукты.
– Говорил – значит, есть.
Гевара, подойдя к столу, изучает раненные персики. Издалека с прежним недоумением поглядывает Орэндж.
– А с оливье что-нибудь будем делать? – интересуется Гевара.
– Предлагаешь его порезать? – хмыкает Круппель.
– Но ведь что-нибудь сделать нужно…
– Скормим тебе, если ещё раз чихнёшь, – ехидно отпускает Круппель.
– Вы все перегибаете палку… – понуро шепчет бородач.
– Так, по местам! – Вацлав мечется по клозету. – Орэндж, свет!
– Да я нанимался что ли?! – возмущается подросток.
– Делай, братишка. Мы стучимся в дверь будущего! – голос Вацлава схож с довольным поросячьим визгом.
Тьма облизывает кафель, с её похотью борется оставшаяся в одиночестве лампочка. Мишель закуривает, надуваясь от непокорённой важности, господствует над штативом. Мигает красная лампочка.
– Персики, персики… – шепчет Вацлав. – Акцент на шрамы. Ага. Про шпроты не забудь, про шпроты… Ага. Проходи по фруктам… Ага.
– Ты забыл про арбузные корки, – шипит на ухо Круппель.
– Вацлав не говорил про арбузные корки, – прохладно отвечает Мишель.
– Он сказал: проходи по фруктам.
– Арбуз – это ягода, тупица.
– Да какая разница?!
– Спокойнее, парни, – вмешивается озарённый Вацлав. – Пальмовых ветвей хватит на всех.
Мир явно против великих свершений, в процесс съёмки вмешивается скрип двери.
– Кого там несёт? – Вацлав хмурит брови.
В уборной появляется молодой человек, которому не суждено слиться с толпой. В высокие кроссовки заправлены узкие светлые джинсы, толстая белая куртка атакована разноцветными звёздочками. На носу – очки в виде тех же звёзд. Ослепительно белые волосы выстроены в хаотическую скульптуру. Парень явно полагает, что счёт времени ведут от его рождения.
– Эол… – околдовано простонали творцы.
– Вы не против, ребята? – звучит тонкий голосок. Эол тянется к выключателю.
– Нет-нет, конечно… – молвит гипнотизированный Вацлав. – Мишель, останови съёмку.
– Уже… – заворожено шепчет тот.
