I. Сейчастье и больше никондра.
Серая мышь. Серый кардинал. Серые будни. Серая жизнь.
Просто представь, что мир лишился оттенка и звука. Лишился контраста, блика, теней. Представь, что не слышишь даже себя и никак не поймёшь, заварился ли чай.
Остались только…
Серые тучи. Серые почвы. Серые волки. Серый чугун.
Кто-то отнял мир у мира и бесконечно дует на ухо. Это мог бы быть ветер. Но ветра нет. И, кажется, больше не будет. Синоптики могли бы о чём-то соврать, но где они, синоптики? Их нет. Как тени, как ветра, как стен. Стены – слава Богу, их больше нет.
Звуки не украсть из головы. Там они в безопасности. Но лучше бы их не было – бьющих в барабан безумцев, овладевших черепной коробкой. Лицу необычно холодно. Такое чувство, что последний пучок ветра спрятался в пазухах.
Зыбкий щебень – колючая кровать. Каменные зёрна пиявками присосались к телу и с ненасытной злобой отстают от спины, когда Юноша присаживается на земле. С похожим нежеланием мальчишка убирает руку с Девицы, спавшей в его объятиях.
Вокруг ни куста, ни здания. Голый горизонт и бесконечная равнина. Небо затянуто сплошным призрачным облаком, к нему неумело пришито бумажное солнце. Земля вымощена пеплом. Возможно, она пахла бы жжёной бумагой, если бы могла пахнуть. Расколотые черепа задумчиво оглядывают мёртвую пустыню. В небольшие кучки кем-то собраны груды костей – единственная живность, и та требует погребения. В щебневом круге бьются два последних сердца.Одежда болтается изорванным парусом. Бросив взгляд на руки, Юноша подпрыгивает с галькой – кожа превратилась в уголь. Будто горячая кровь вышла из вен и, затопив тело, навсегда засохла мерзким ожогом.
Каменный клокот будит Девицу. Почерневшая рубашка, взметнувшись, платьем бросается на обгорелые джинсы, ставшие шортами. Девушка с застывшим лицом поглядывает на руку, похожую на ветку сгнившего дерева.
Взгляды нашей парочки находят друг друга, незримый взрыв выбрасывает их из круга. В гортанях застревает крик испуга и жалости. Друг на друга смотрят два черепа, вылезшие из чёрной обугленной плоти; дуэт восставших мертвецов без капли обаяния на чумазых разложившихся рожах. Кожа бурым мхом облепила скалистые профили, слабый блеск кроется в чёрных могилах-глазницах.
Вот и ветер. Он вернулся, чтобы взвить сухие тусклые волосы. Юноша и Девица стерегут края постели, взгляды боятся столкнуться. Разбросанные по долине скелетные головы заменяют им зеркала, которыми не станешь любоваться. Ветер крадётся по пеплу и камню, что-то шепчет, врезавшись в щёку.
– Чувствуешь запах? – спрашивает Юноша, хлюпнув костлявым носом.
Вскоре заинтригованная ухмылка переливается в разочарованное отвращение. Мальчишке кажется, что он уловил терпкий запах прошлого. Смрад своего забытого имени.
Запах гусеницы из раскосых балконов. Запах автобусных проездных. Запах стада торгашей с замёрзшими пальцами. Запах вечно холодного моря.
Юноша глазами кружит по долине, но не видит ничего, что изменило бы «сейчас» на «тогда». И что-то всё же зацепил его взор. Когда мальчишка бросился в скитание, Девица впервые оторвала лицо от колен, но, приняв мало заинтересованный вид, вернула уродливый лик тоске.
Шаг Юноши твёрд, пусть ноги то и дело проваливаются в истлевшую землю. Добравшись до нужной точки, он расшвыривает в стороны пепел, в руки прыгает потрёпанная коробка. Её больше не мучает свет. Выглядит, как то, что дорого лишь антресолям.
На дне коробки томится Великое Сокровище. Учащённо лупит по рёбрам сердце, которому Оно обещало доставить счастье. То, что истинное. То, что духовное. То, что поглядывает со дна солнцезащитными очками в толстой пластиковой оправе.
Мальчишка приходит в смятение, а следом хмурит без того мрачное лицо. Что за шутки? Зачем спасательный круг потонувшему? Для чего бинт застреленному? На кой ляд очки отчаявшемуся, у них ведь и дужки затуплены?! Юноша кидает коробку на съедение горизонту. Но очки в руке. Недолго смущаясь, они бросаются на любопытный нос.
