– Интересная мысль. Продолжайте.
– Если б я защищала кого-то в суде и этот человек был бы связан со взломом, но не мог бы – вне сомнения – оказаться на месте убийства, я попыталась бы доказать, что взлом произошел после смерти: кто-то просто позарился на пустой дом. Но я не выставляла бы взлом как нечто произошедшее до нападения и с конкретным личным мотивом. И не упоминала бы, что это мог быть несчастный случай во время ограбления. Но если б речь действительно шла о преступлении, я сделала бы все, чтобы дело против этого ублюдка было как можно более весомым.
– Судя по всему, вы хорошо разбираетесь в своей работе… Я дам вам знать, как только мы будем готовы принять вас.
– Отлично.
Выходя из участка, я чувствую, как сержант Роуз наблюдает за мной из дверного проема. Не хочешь идти навстречу – поцелуй меня в задницу. В следующий раз я ожидаю комнату с кондиционером.
– Привет.
Меня нелегко напугать, но с тех пор, как вернулась в этот город, я сделалась более нервной, чем обычно. Крутанувшись на каблуках, оказываюсь лицом к лицу с Джимми.
– Ты меня ждал?
– Ждал. Мне так жаль, что… – Он словно не может заставить себя произнести имя Макса, и я вспоминаю, что большинство людей не настолько привычны к смерти, как я. – Ты как, держишься?
– Не очень. Мама еще хуже. А ты?
Он смотрит в землю, потом снова поднимает глаза на меня.
– Я просто… Я не могу в это поверить. Я все думаю, что если б я чаще бывал рядом с ним… Понимаешь?
«Я думаю, тебе нужно вернуться домой».
Пытаюсь прогнать чувство вины. Сосредоточиться на Джимми.
– Я уверена, Макс знал, что всегда может прийти к тебе. Как ты и сказал, друзья меняются, и тебе не за что чувствовать себя виноватым.
Мои слова должны были успокоить его, но вместо этого вид у него становится еще печальнее. У него красные глаза, веки опухшие, как будто он плакал.
Джимми откашливается:
– У меня есть несколько идей для поминальной службы. Я подумал – может быть, обсудим это за обедом?
– Сейчас?
– Мы… мы… ну… – Он запинается на полуслове, и от этого явного проявления эмоций мне становится не по себе.
– Обед – это неплохая идея, – прерываю я его.
Кафе миссис Солсбери такое же уникальное и невероятно уютное, как и предполагает его название. Низкие потолки, скрипучие половицы и симпатичные деревянные выгородки с потертыми сиденьями из красной кожи, где люди собираются, чтобы посплетничать за булочками и чаем. И снова я чувствую, что мне уже не место здесь, среди хрупкого фарфора и пирожных с масляным кремом. Я слишком исковеркана. Моя душа слишком темна. Должно быть, мое чувство неловкости проявляется и в поведении, потому что Джимми спрашивает, не хочу ли я пойти в его паб – но я понимаю, что это было бы еще хуже. Слишком тесно это заведение связано с Максом. Не то чтобы я не хотела оказаться там, где бывал мой брат, но уверена, что тогда не смогу сдержать боль. Я достаточно разумна, чтобы понимать – мне все еще нужна некоторая дистанция. Нужно держаться на безопасном расстоянии. Здесь я могу притвориться, будто мы просто два старых друга, которые общаются за прекрасным обедом – не обсуждают, как похоронить человека, который был моим братом и лучшим другом Джимми, – а разговоры других посетителей заглушают мою печаль.
Еще до того, как нам приносят еду, мы успеваем обсудить планы поминок – музыку, фотографии, носильщиков для гроба, фуршет в «Синем орле» после похорон. И сейчас, уплетая свой бутерброд с колбасой, я пытаюсь сообразить, что еще можно сказать, чтобы заполнить тишину.
Из-за перегородки в дальней части зала доносятся радостные возгласы, и я оглядываюсь, чтобы понять, из-за чего такая суета. Это небольшая группа женщин разного возраста, а разноцветные ленты на платье каждой из них дают каждому посетителю понять, что у них девичник. Невеста. Мать невесты. Подружки невесты. Невинная надежда на счастливый брак. Затем, одновременно с хлопком пробки от шампанского, стол взрывается восторженными криками и аплодисментами. Звяканье ножа о бокал – знакомый сигнал о том, что сейчас будет сказан тост.
У меня кружится голова от ностальгии.
– В моей семье всегда любили тосты, – замечаю я. – Это была папина традиция. Он всегда готовил одну и ту же речь по любому случаю.
Странное чувство – ностальгия пополам с отвращением. Моя семья уже дважды была разрушена трагедией. Но что за семьей мы были изначально?
– Ты знаешь, что Макс подхватил эту традицию?
– Да? Я не слышала эту речь уже восемнадцать лет.
Я не ставлю Джимми в известность касательно того, что отнюдь не скучала по ней. Я также не собираюсь признаваться, что мысль о том, как Макс повторял ее слово в слово, вызывает физическую тошноту. Более того, это бесит меня. Я не понимаю. Зачем ему воспроизводить эту речь? На чьей стороне он был?
Джимми пожимает плечами.
– Может, он не хотел напоминать тебе о том, что было вами утрачено. Думаю, он находил в этом повторении некое утешение. Память об отце, которую он мог сохранить.
Я заставляю себя промолчать. Не закричать, что именно это меня злит – зачем ему понадобилось делать подобное?
