Джастина начала уплывать в забытье, осознавая лишь, что кожа немеет от его прикосновений, и только после того, как перестала чувствовать его зловонное дыхание, заметила, что он убрал руку. Ему помешала пара, с энтузиазмом распахнувшая дверь. В тот момент Джастина была им безмерно признательна.
Они были примерно возраста ее родителей, но гораздо менее эффектные. У женщины оказались длинные волосы мышасто-русого цвета – наверное, они были волнистыми, но она так и не научилась их укладывать, – а мужчина был тощим, жилистым, в очках и с усами. Они напоминали выходцев из комедий семидесятых. Тем не менее сегодня они выступили в роли спасителей: Джастина воспользовалась шансом и выскочила за дверь, лихорадочно разыскивая Макса. Она заметила его в другом конце гостиной и, орудуя плечами и локтями, протиснулась вперед – ей было плевать, что из-за нее какая-то старушка пролила свое вино.
– Макс, – позвала Джастина, но он проигнорировал ее, явно смущенный такой настойчивостью. – Макс, – повторила она, на этот раз громче. Она практически кричала, но ей уже не под силу было сдерживаться.
Шум привлек внимание, и в гостиной стало заметно тише, все взгляды устремились на них. В дверях возник Остин, и ей пришло в голову, что, возможно, он специально загораживает дверь.
– Что случилось? – спросил Макс, едва повернувшись, чтобы взглянуть на нее. Хорошо. Она знала, что может на него рассчитывать. Что он, лишь посмотрев на нее, поверит – она говорит правду. Конечно, нелепо, что эта мысль пришла ей в голову едва ли не в первую очередь. Не «не могу поверить, что со мной такое случилось», а «поверят ли люди, что со мной такое случилось». От замены всего нескольких слов смысл фразы становился совершенно иным.
– Остин… – Она не успела закончить фразу, когда по комнате разнесся голос отца. Он появился в дверном проеме рядом с Остином, и Джастина задалась вопросом: что этот ядовитый гад уже успел ему рассказать?
– Я бы хотел поговорить с тобой наверху, будь так любезна. Сейчас же, – приказал отец. И было в его тоне что-то напоминающее яд Остина Макнила: слова были вполне доброжелательными, они сопровождались улыбкой, но при этом в них сквозила угроза.
«Я только что сорвалась с обрыва», – поняла Джастина, поднимаясь вслед за отцом по лестнице.
Корабельный гудок возвращает меня в реальность, и я вдруг остро осознаю, что на улице все еще белый день, а я сижу здесь в халате и тапочках и курю сигару. И не просто в халате – в старом халате моего покойного отца. Это невероятно далеко от продвижения по карьерной лестнице в судебной палате. Как же быстро и как низко я скатилась!
Делаю еще одну затяжку. Держу дым во рту, пока не начинаю кашлять. У меня есть соблазн просидеть здесь до заката, выкурив все сигары в коробке, но перед моим мысленным взором постоянно встает одна и та же картина: лицо Макса скрывается под волнами, утаскивающими его вниз, вниз, вниз… Боролся ли он? Сопротивлялся ли? Я здесь не для того, чтобы тоже утонуть. Максу нужно, чтобы я выплыла.
Поэтому – вместо того чтобы и дальше наносить вред своим легким – я достаю телефон и пишу Айе сообщение, спрашивая, есть ли у нее сегодня свободное время, чтобы принять меня. Она моментально отвечает, что у нее как раз сейчас есть окно и можно провести сеанс, если я свободна. Надо отдать ей должное, она работает эффективно. Может быть, даже слишком эффективно – мне все же хотелось бы еще некоторое время поваляться в кровати, упиваясь страданиями. Но нет, Айя, как обычно, вытягивает меня из темноты на свет быстрее, чем я оказываюсь готова.
Я заставляю себя сообщить ей, что буду через десять минут, и скидываю с плеч отцовский халат. Возвращаю его имущество на законные места, стараясь положить и развесить все точно так же, как было, – как будто он в любую минуту может прийти и разгневаться, обнаружив, что я рылась в его вещах.
– Ты в порядке? Случилось что-нибудь еще? – спрашивает Айя, и я вспоминаю, как она задавала мне тот же вопрос всего несколько месяцев назад. Тогда я соврала, ответив, что ничего не случилось, хотя на самом деле разговоры Ноя о рождении ребенка и слова Макса о том, что мне нужно вернуться домой, уже взбаламутили мое прошлое. Оно уже тогда начало просачиваться в настоящее, заставляя меня снова и снова сомневаться во всем.
– Не то чтобы случилось, но сержант-детектив местной полиции постоянно задает мне вопросы о той ночи, когда умер папа, и теперь я не могу отделаться от мысли, что, возможно, все это как-то связано. Смерть Макса, смерть папы, даже арест Джейка.
– Понятно. И почему ты считаешь, будто нужно копать в этом направлении? Не считая навязчивости детектива, конечно.
– Потому что я сумасшедшая.
– Мы не употребляем это слово, – напоминает Айя, поджав губы.
– Извини. Если честно, я не знаю. Я чувствую себя бесполезной, но в то же время мне кажется, что сержант может быть права. Я что-то упускаю. – Придерживаю язык, напоминая себе, что нужно действовать осторожно. Трудно соблюдать подобный баланс: быть открытой и честной и в то же время оберегать тайны.
