– Но я использовал минимальную концентрацию, – Пинкс был на грани, в том числе из-за ужасной духоты в машине. – Ниже порога опасности.
– Да, правда, – подтвердил Дегельдр. – И все равно, это самый тупой способ убивать, о котором я когда-либо слышал. Если станет известно, что мы отравляем водопровод, арабы будут пить минералку или воду из колодцев. Они же не дураки.
– Они – нет, – согласился Пинкс. И уже немного спокойнее добавил: – Я пытаюсь объяснить вам, что использовал перекись только потому, что вы меня торопили. Если и другие вещества, их много. Одни добавляют в воду, другими дышат. Их невозможно выявить, и эффект у всех один. Тысячи мертвых арабов.
– Хватит, – отмахнулся Пруньи с видом человека, которому все эти разговоры надоели до чертиков. – Скоро сами убедимся.
Проезжая по улицам Эль-Биар, они видели, как местные жители целыми семьями выходили на террасы с кастрюлями и сковородками и начинали стучать по железным перилам: два удара сразу друг за другом и три удара через паузу. Кто-то кричал в таком же ритме: «Алжир французский!» Вскоре вечер наполнился грохотом, а Баб-эль-Уэд внизу продолжал гореть.
– Вот больница, – наконец сказал Санчес. – Да, тут многолюдно.
Он остановил машину неподалеку от длинного низкого здания с оштукатуренными стенами. Над входом горела вывеска – больница
Санчес высунулся из окна и остановил проходящую мимо монахиню.
– Сестра, что-то случилось? Я врач.
– О да, – девушка была бледна как мел. От волнения у нее дрожал голос. – У нас больше пятидесяти мертвых, многие больные в критическом состоянии. Главврач не знает, что делать.
– А в чем причина? Интоксикация?
– Нет, гораздо хуже. Тромбоз во всех частях тела. Вены не пропускают кровь. – Монахиня закрыла глаза. – Я никогда такого не видела. Это ужасно. Повсюду кровь.
Она хотела уйти, но Санчес снова спросил:
– Прости, сестра. Еще минуту. У всех пациентов такой диагноз?
– Нет, к счастью, не у всех. У половины, даже чуть меньше.
– У арабов?
– Почему вы об этом спрашиваете? – Монахиня прищурилась, с подозрением глядя на незнакомца. – Да, в основном у арабов. Но и у французов тоже.
Санчес нажал на газ. Отъехал подальше и, свернув в переулок, остановился. Оглянулся – прохожих не было – и уселся в пол-оборота к остальным.
– Как вы это объясните? – хмуро поинтересовался Пруньи у Пинкса.
– Что я должен объяснить? – Тот светился от гордости. – Все прошло по плану.
– Монахиня сказала, что некоторые французы тоже умерли.
– Да, такое возможно, – пожал плечами Пинкс, – но процент ничтожно мал. Не все ли вам равно? Раз они умерли, значит, в их венах текла плохая кровь. Может, их бабушки…
Договорить ему не дали. Тяжелый кулак Дегельдра ударил Пинкса в лицо, рассекая губу. Санчес вышел из машины, открыл заднюю дверь, схватил американца за шиворот и вышвырнул на асфальт.
– Что с ним делать? – спросил он у Пруньи. – Может, прикончить?
– Нет, оставь его. Карьере Пинкса в Алжире пришел конец.
Американец так и сидел на земле, пока машина, набрав скорость, не скрылась из виду. Кашлянул пару раз. Вытер рукавом рубашки кровь из разбитой губы. Потом встал, немного пошатываясь.
– Вы проиграете, – пробормотал он, неотрывно глядя вслед умчавшемуся автомобилю. – Вы
Прихрамывая, он поплелся по дороге, сопровождаемый грохотом кастрюль о перила, который становился все оглушительнее. На Алжир спускалась ночь.
Наступило утро. Эймерик сидел за столом в таверне, которую теперь охраняли солдаты, присланные накануне вечером сеньором д’Арманьяком. Спал он на сундуке, утомленный раздумьями о причинах самоубийства Раймона. Казалось, мальчик вел вполне обычную жизнь и не состоял ни в каких сектах. Так, по крайней мере, утверждала Эмерсенда. Она была настолько расстроена, что не смогла ни отвечать на вопросы, ни готовить ужин.
Инквизитор уже успел сходить на мессу в церковь Святого Бенедикта Нурсийского, рядом с одноименным аббатством, где, стоя в глубине нефа, внимательно вглядывался в лица верующих. Именно такой способ расследования – оставаться невидимым и наблюдать издалека – нравился ему больше всего. А необходимость лично иметь дело с подозреваемыми и свидетелями неизменно вызывала у него раздражение.
Рядом с Эймериком, одетым в подаренную отцом Хасинто рясу, уже мокрую от пота – солнце нещадно палило с самого утра, – стояли трое столь же потных молодых людей, присланных из дворца епископа в качестве секретарей и писцов.
– Нам нужен нотариус, – заметил отец Корона, садясь рядом с магистром. – Мне поискать кого-нибудь?
– Нет, местным лучше не доверять. Я уже отправил сообщение сеньору де Берхавелю, нотариусу из Каркассона. Где хозяйка?
– Там, – отец Корона указал на кухню. – Сегодня ей вроде полегчало. Вчера ее расстроило случившееся само по себе, а не смерть мальчика. Похоже, она его не слишком любила.
– Позовите ее.
