Эмерсенда вышла из кухни, все еще вычесывая вшей из волос. Выглядела она совершенно спокойной, хотя лицо было опухшим от слез, пролитых накануне.
– Садитесь, – Эймерик кивнул на скамью перед собой. – Это не официальный допрос, поэтому не буду требовать, чтобы вы поклялись. Но хочу услышать правду.
Женщина кивнула.
– Вчера вечером вы сказали, что у мальчика нет родителей. Как долго он на вас работал?
– Всю жизнь. Я его и воспитывала, правда, не по своей воле. Сеньор Пикье принес его мне совсем маленьким и умолял взять к себе. Дал немного денег, но ведь на них ребенка не вырастишь.
Отец Корона заерзал на скамье. Взглянув на него, Эймерик спросил:
– Кто такой сеньор Пикье?
– Управляющий замком графа де Монфора, – ответила Эмерсенда. – Сначала я решила, будто он очередной внебрачный сын графа. Но у него была не такая смуглая кожа, поэтому я подумала, что ошиблась.
– Это возможно? – Эймерик посмотрел на смущенного отца Корону.
– Да, в Кастре много внебрачных детей Отона де Монфора. И все знают, что сеньор Пикье заботится о том, чтобы пристроить их как можно лучше.
Эймерик покачал головой.
– Итак, вы усыновили Раймона, – инквизитор снова повернулся к женщине. – Где он жил? Вместе с вами?
– Нет, что вы! – угрюмое выражение лица Эмерсенды сменилось возмущенным. – Он же мне не сын! Раймон жил в одном доме на берегу Агута, в подвале. Хватит и того, что я давала ему работу.
– Вы можете отвести нас в этот дом?
– Могу, но сейчас мне некогда. Да я его и помню-то плохо.
Эймерик чувствовал растущую неприязнь к этой сварливой женщине и с нескрываемым облегчением дал ей выход:
– Послушай, Эмерсенда, – инквизитор говорил очень медленно. – Я могу предъявить тебе официальное обвинение в свя́зи с еретиком-убийцей. Если я это сделаю, тебя будут пытать, а потом сожгут. Так что лучше вставай и веди нас к дому. Поняла?
– Думаю, что монсеньор не допустит такого произвола, – не сдавалась Эмерсенда.
– Вижу, ты ничего не знаешь об инквизиции, – широко улыбнулся Эймерик. – Ни один епископ не вправе отдавать инквизитору приказы. А все попытки помешать караются лишением сана и обвинением в соучастии. Такое уже случалось, – магистр махнул рукой отцу Короне. – Доставьте эту женщину к сеньору д’Арманьяку и приготовьте к пытке веревкой.
– Я отведу вас куда угодно, – пробормотала заметно побледневшая Эмерсенда. – Просто я сомневалась, какой именно дом.
– А теперь вспомнила.
– Да.
– Отлично. Идем.
Женщина направилась к двери, Эймерик и отец Корона последовали за ней. Проходя по улицам, инквизиторы увидели, как изменилось отношение горожан. Пропуская доминиканцев, пастухи отгоняли баранов к стенам домов; ремесленники выходили на пороги мастерских, чтобы поздороваться; некоторые продавцы фруктов и овощей предлагали им брать любой товар, который лежал на прилавках.
Эймерик, оставшийся совершенно равнодушным к этим переменам, спросил отца Корону:
– Почему все дома красного цвета? От краски для тканей?
– Да, – кивнул отец Корона. – Когда марену высушивают и измельчают, ветер переносит пыль. Год за годом она оседает на фасадах, и они становятся красными.
На площади красильщиков некоторые мастера кивнули доминиканцам в знак приветствия. Другие молча проводили их взглядам. Но никто не посмел выкрикнуть что-то неуважительное.
– Они начали понимать, – удовлетворенно заметил Эймерик.
– Не тешьте себя иллюзиями, – покачал головой отец Корона. – Ненависть к королю Франции и Монфорам слишком глубока, чтобы ее можно было стереть так скоро. Теперь они просто вас боятся, но при первом удобном случае покажут истинное лицо.
– Пусть боятся. Этого достаточно, – сухо ответил Эймерик.
Вскоре они подошли к реке; вдоль нее стояли дома – одно- или двухэтажные, с ярко-красными стенами. Почти все крыши были крыты каменной черепицей, лишь некоторые – соломой. Но и камень алел, словно раскаленный на огне.
– Раймон жил тут, – сказала Эмерсенда с хмурым и безразличным видом.
Перед Эймериком возвышалась двухэтажная постройка с аркой, под которой находился вход в мастерскую красильщика, о чем говорила вывеска из кованого железа. Третий этаж, подвальный, спускался к реке; по ней то и дело проплывали лодки.
– Но это нежилое помещение, – удивился Эймерик.
– Мальчик спал в подвале, – грубо ответила Эмерсенда.
Эймерик бросил на нее суровый взгляд, но промолчал.
Хозяин – огромный рыжеволосый мужчина – стоял рядом с большим медным чаном, занимавшим почти всю мастерскую, и пристально наблюдал, как двое учеников и несколько детей – вероятно, его собственных – собираются положить в воду квасцы и гашеную известь для обезжиривания и закрепления цвета тканей.
Он встретил доминиканцев и Эмерсенду у порога.
– Осторожно, не коснитесь, – мастер показал на полотнища, которые висели на веревках, натянутых под потолком; с них сыпались алые капли. – Ткани окрашиваются. – Потом он обратился к Эмерсенде: – Я слышал о Раймоне. Жаль, иногда от него был толк. Придется искать другого помощника.
– Он на вас работал? – спросил Эймерик.
