– Раймон жил в подвале, где я держу деревянные чаны для окрашивания пастелью. Грел воду и добавлял золу. Но только вечером – утром и днем он помогал Эмерсенде.
– У него были друзья?
Красильщик посмотрел на хозяйку таверны, как бы спрашивая взглядом, можно ли сказать правду.
– Нет, какие еще друзья? Иногда он играл с моими детьми, но им это совсем не нравилось. Единственным его другом, если так вообще можно сказать, была девушка, которая по воскресеньям приносила ему еду.
Эмерсенда слегка вздрогнула. Эймерик заметил ее волнение, но вида не подал.
– Что за девушка? – спросил он у ремесленника.
– Не знаю, падре, – здоровяк ненатурально сморщил лоб, явно говоря неправду. – Она всегда закрывала лицо и спускалась прямо в подвал. Я не присматривался.
– Покажите же нам этот подвал, в конце концов.
– Но… – казалось, хозяин удивился. – Там и смотреть-то нечего.
– Все равно покажите.
Ремесленник вышел из мастерской и свернул за угол дома. Узкий проход между двумя стенами, своей и соседской, выходил к реке и заканчивался небольшим, но довольно крутым склоном.
– Нужно немного спуститься.
Через пару шагов стал виден широкий, полукруглой формы вход в большой подвал, к которому вплотную подходила вода. Пол был ниже уровня земли, на нем стояли лужи. Вероятно, в дождливую погоду помещение затапливало.
– Такие подвалы есть во всех домах на берегу Агута, – объяснил отец Корона, перехвативший взгляд инквизитора. – Здесь полощут ткань, а готовое полотно грузят на лодки.
Они зашли в просторное, очень влажное помещение, где сильно пахло плесенью. В центре, в огромном деревянном чане, окруженном большими сосудами с красной краской, лежала груда тканей. В дальнем конце подвала, на возвышении, стояла большая глиняная печь. Возле нее валялся соломенный тюфяк, а за ним теснились горшки с разными красителями.
– Разве здесь можно жить? – голос Эймерика был абсолютно бесстрастным.
– Он же мне не сын, – пожал плечами красильщик. – Тут вполне нормально.
Инквизитор даже пожалел, что не успел познакомиться с этим мальчишкой, обреченным на такое тяжелое существование среди совершенно чужих людей. Но сейчас некогда было об этом думать.
– А когда вода поднималась, как он сюда попадал? – спросил Эймерик.
– Видите люк, падре? – красильщик указал на потолок. – Раймон слезал по веревке.
– А та девушка, которая закрывала лицо, тоже так спускалась?
– Не знаю, я не интересовался, – пожал плечами ремесленник. – Какое мне дело?
Эймерик едва сдержался, чтобы не дать волю вспыхнувшему гневу. Обогнув деревянный чан, прошел в дальний угол подвала, где стояла печь. Ловко запрыгнул на приступку. По ней ползало столько клопов, что он невольно отвернулся.
– Разве сюда вода не доходила? – спросил он.
– Нет, – ответил красильщик, оставшийся внизу. – Ни до кровати, ни до печки, даже когда река разливалась.
Отец Корона тоже забрался на возвышение и стал рыться в соломе.
– Что это? – несколько мгновений спустя спросил он, вытащив бронзовый браслет.
– Откуда я знаю? – проворчал хозяин. – У каждого есть свои вещи.
– Любопытно, – сказал отец Корона. – Тут изображена змея, кусающая свой хвост. Странный символ.
Но Эймерик его не слушал. Он изучал красители – точнее один, в самом большом – даже очень большом – сосуде, где жидкость была мутной и гораздо темнее, чем в остальных. Немного подумав, инквизитор обмакнул в нее указательный палец, поднес к свету и нахмурился, глядя на падающие на пол капли.
– Для приготовления краски вы используете куриную или бычью кровь? – спросил он, поворачиваясь к мастеру.
– Никакую, что вы, – изумился мужчина. – Только растение, которое называется марена. Мы отправляем ткани во Флоренцию, там другие красители не признают.
Эймерик понюхал палец.
– И все-таки это похоже на кровь, – он показал руку отцу Короне. – Вы согласны?
– Да, – доминиканцу хватило одного взгляда. – Без всяких сомнений.
Эймерик молча посмотрел на него. Ловко спрыгнул с приступки. Пройдя мимо красильщика и Эмерсенды, вымыл пальцы в чане. В воде растеклись красные завитки. Инквизитор вытер руку куском льна, перекинутым через бортик. И протянул его подошедшему отцу Короне. – Смочите в том сосуде и отдайте аптекарю. Я хочу знать, чья это кровь, – потом он повернулся к красильщику. – Ничего здесь не трогайте до моего распоряжения. Все понятно?
– Но мне нужно работать.
– Займитесь каким-нибудь другим делом. Если не согласны, я могу наложить арест на весь дом.
– Хорошо, хорошо, – раздосадовано ответил красильщик, повернулся и направился к выходу.
Но Эймерик обогнал его, преградил дорогу и пристально уставился прямо в глаза.
– Минуточку, друг мой, – в глухом голосе инквизитора ясно слышалась угроза. – А теперь ты расскажешь, что за девушка приходила к Раймону.
– Я уже объяснял…
– Ложь! – наконец-то Эймерик смог дать выход накопившейся ярости. Но говорил при этом фальшиво-спокойным, почти ласковым голосом. – Если ты не скажешь мне правду, еретик, то сегодня же вечером окажешься в Каркассоне в комнате для допросов. А утром твоя семья будет просить милостыню.
