Дальше она делала все словно в беспамятстве. Надела сапожки, накинула пальто, платок на голову, в карман пальто сунула ключ от квартиры и торопливо побежала вниз по лестнице. Как неожиданно и вместе с тем как естественно все произошло! Словно выдуманные ею Ямб Хореевич и Алгоритм сошлись где-то и усердно все обставили, предельно точно учли время каждого из ее ощущений и наполнили любое из них праздничным, звездным ожиданием. Она не знала, кого именно ждала, хотя и тут, видимо, был точный подсчет всего того же пытливого, настырного Алгоритма, однако теперь вот ей с каждым шагом, с каждой ступенькой становится все яснее и яснее — она летит, не чувствуя под собой земли, потому что ожидание наконец-то кончилось и настает пора бесконечной, не знающей заслонов песни…
Он увидел ее и пошел навстречу, и в свете неярких лампочек, горевших в подъездах, разглядел незнакомо счастливое и одухотворенное лицо, темные блестящие глаза, нежные очертания чуть припухших губ, и вся она, словно птица в полете, была такой красивой, что он не удержался, широко развел руки и прижал ее к себе, она же рванулась к нему, прислонилась к груди, и они забыли, где стоят, что с ними происходит и кто они, по сути, есть…
Он опомнился первый, слегка повернул ее за плечи, прижал к себе и повел к машине, к зеленому «жигуленку», что стоял впритык к тротуару и тускло поблескивал темными стеклами в сумрачном, зыбком свете позднего городского вечера.
Антонина закрыла глаза и склонила ему на плечо голову, склонила доверчиво и безрассудно, целиком отдавшись незнакомому, хмельному чувству, с наплывом которого исчезает полное ощущение действительности и человек оказывается за пределами пространства и времени, отдаляется от всех будничных тревог и волнений.
— Куда мы поедем? — спросила она возле машины.
— Мы поедем за огнями. За городскими огнями, — прерывистым голосом сказал он и открыл дверцу, они сели в машину, снова потянулись друг к другу и словно застыли в долгом-долгом поцелуе. Антонина с умилением повторяла про себя: «Как чудесно: за городскими огнями… Да, да, за огнями, огнями, огнями…»
Он резко отклонился, завел мотор — и машина тронулась с места. Навстречу поплыли огни, яркие, острые, то белые, то желтые, огни ночного города, мелькали фары встречных машин, Антонина как бы процеживала их сквозь прищуренные ресницы, словно пугаясь такого множества огней, ибо в ней с невиданной силой внезапно вспыхнули чувства, которые пробуждали безоглядную жажду жизни и счастья — столь безоглядную, что она никогда не будет в ней раскаиваться…
Они почти не говорили между собой. Да в этом и не было нужды, он напряженно смотрел вперед, на дорогу, только крепко сжимал руками баранку и, чтоб избавиться от дрожи в груди, сильно прикусил нижнюю губу. Сердце его никак не могло успокоиться, оно гулко, лихорадочно стучало, потому что в нем бурлило радостное торжество разделенной, наконец-то разделенной любви и трепетная благодарность ей за этот нежданный подарок…
Она откинулась на сиденье, прищуренными глазами смотрела на бегущие навстречу огни, и по лицу ее блуждала смутная, зыбкая улыбка счастья…
— Куда мы приехали? Почему остановились? — Она медленно повернула к нему голову.
Он снова прижал ее к себе, стал целовать.
— Мы приехали в наш дом, слышишь? В наш, твой и мой дом, — сказал он шепотом.
Она отрицательно покачала головой глаза ее были закрыты.
— Ты не хочешь зайти ко мне, посмотреть, как живу?
— Не сегодня, только не сегодня, — ответила она также шепотом.
— Будет так, как ты скажешь…
— Повози меня еще по городу — и назад, слышишь, милый…
И снова текли, рвались навстречу огни, и рвались им навстречу огненные, яркие мечтания, смутные, неясные, но на диво радостные. Мягко рокотал мотор, приятно покачивало на легких выбоинах, сквозь щель в окне проникала струя холода, она трепала волосы, остужала лицо. Чудесные мгновения, чудесный вечер, чудесная жизнь…
— Ну вот и приехали, — выдохнула она и, вся сжавшись, наклонилась вперед. Машина стояла возле ее дома.
Он снова потянулся к ней, но она попросила:
— Подожди. Расскажи мне о себе. Расскажи, почему ты решил позвонить сегодня?
— Потому что я каждый вечер и хотел и боялся сделать это. А знаешь, почему я посылал тебя в командировку?
— Почему?
— Потому что сам хотел приехать вслед за тобой…
— Какой хитрец… Ты меня любишь?
— Не то слово. Не могу жить без тебя.
— Милый…
Он сжимал ее в объятиях, и она в истоме ощущала, что поцелуи его становятся все более несдержанными, а руки все более настойчивыми, она же сама была всего лишь молоденькой девчонкой, которой и страшно и сладко от этих объятий, однако они так чудесно, так сказочно туманят свет, им поддаешься все больше и больше…
— Тоня, Тонечка… Тоненькая моя…
И вдруг словно бы ниоткуда, из глубины ночной темноты страшно и оглушительно ударил гром. Как это могло быть? В одно мгновение появилась, выросла перед глазами темная гора, которая обрушилась на нее невыносимой тяжестью, вмиг растоптала, смяла, до основания растерла огнистый вечер, этот бездумный праздник чувств, эту молодую пору ее жизни.
Тоненькая…
