Он бросился вперед, все так же норовя бодануть воздух, я схватил чемодан и рысцой побежал за ним, вспоминая, как бывало, когда мы шли вдвоем, кто-нибудь из нас вдруг срывался с места — и начиналась гонка, пока хватало сил. От этого воспоминания, чувствовал я, губы мои сейчас растягивает дурацкая, неудержимая улыбка, но что тут поделаешь, если судьба так отблагодарила меня за что-то, сведя невзначай со Степкой Шматом.
Он уже взбежал на крыльцо, тяжело дыша, остановился и принялся со смехом подгонять меня:
— Ну что, чья взяла? Вот, брат, что значит долго не встречаться. Я в сравнении с тобой чемпион мира. Тренируйтесь больше, товарищ.
В методическом кабинете, со всех сторон уставленном книгами, которые были на полках, на столах и даже под стеклом в специальных ящиках, словно какие-нибудь заморские бабочки, мы сели один против другого, Степка снял шляпу, и я не удержался, прыснул со смеху — мой друг был совсем лысый.
— Теперь ты видишь, что значит бег времени, — сказал Степка. — Это абстрактное понятие какая-то высшая сила решила конкретизировать на моей голове. Ну что ж, тут у тебя полное преимущество. Хотя — нет… Видно, что и ты уже не ребенок. Но именно про таких, как ты, говорят: красавец мужчина.
«Он стал болтуном, Степка Шмат, это факт, но давай трепись, милый ты человек, плети, что хочешь, только знай, что ты для меня как манна небесная в пустыне, как глоток воздуха для утопающего».
— Между прочим, интересно: как ты здесь оказался? — Я в самом деле только сейчас удивился по-настоящему, что встретил Степку, хотя какая-то догадка уже шевельнулась в голове: почему это он бегает без пальто по двору, имеет ключ от методического кабинета?
— Не удивляйся, ты на правильном пути, — разгадал мои сомнения Степка. — Я здесь работаю воспитателем, а заодно и учителем математики. Уже два года. Приехал после смерти Николая Ивановича.
Прежняя печаль снова тучей надвинулась на меня, сжала сердце. Задумчиво-серьезным стало и лицо Степки.
— Я уже знаю, — сказал я. — А до этого ведь… Поганцем чувствую я себя сейчас, Степка. Один только раз и приезжал в отпуск, ну, да ты помнишь, в первый год после школы. Тогда почти все наши собрались. Несколько писем, правда, написал, а потом все утешал себя: выберу время — сам наведаюсь. Вот и выбрал. Расскажи хоть, как это случилось.
— Сердце. У него все время было не в порядке сердце. Еще с войны. Ну, а тут вдруг приступ. Жил он в той же комнатке… Утром постучали, вошли… холодный… Я приезжал на похороны. Все, кому смогли сообщить, приехали… Я в то время кончал педагогический. Тогда как раз собирались преобразовать детдом в интернат.
Степка сидел прямо, направив невидящий взгляд на лежавшую на столе раскрытую книгу, и руки его нервно теребили верхний край страниц.
— Ну, и приехал я в самый разгар. Тут все менялось — и педагоги, и воспитанники. Из старых, пожалуй, никого не осталось. Кроме, по-моему, Тульбы…
— Что, Тульба работает? — с какой-то радостью воскликнул я.
Тульба когда-то был у нас учителем пения, приехал с какого-то там курса консерватории к Николаю Ивановичу, своему бывшему командиру, взяв академический отпуск, но потом женился и осел в Поречье, оставшись работать в детдоме. Человек он был веселый, остроумный, и мы всегда охотно ходили на уроки пения, потому что большую их часть Тульба рассказывал всякие истории из разных времен, которых знал бесчисленное множество.
— Отгадай, кто у нас сейчас Тульба. Завуч. Не удивляйся. Кончил заочно институт, исторический факультет — сам понимаешь, далось ему это нетрудно. Мне кажется, он с самого начала должен был туда поступить.
— Значит, с пением расстался навсегда?
— На веки вечные. Даже на вечерах отказывается петь.
— Жаль… Такой басище был. Помнишь, рыбаки еще смеялись: таким голосом только рыбу глушить…
Мы вспоминали старых знакомых, припоминали всяческие выходки. Я рассказал Степке о своих странствиях, постаравшись обрисовать себя этаким искателем приключений, закаленным пловцом в бурном житейском море, потому что, по правде говоря, завидовал его высшему образованию и хотел хоть чем-то уравновесить это обидное ощущение.
Наш разговор, ставший излишне оживленным, оборвал скрип двери. Я оглянулся и увидел молодую женщину, которая стояла у порога и укоризненно качала головой.
— А мы думаем, куда это подевался Степан Владимирович… Добрый день, — поздоровалась она со мной. — Добивайся тут дисциплины от детей, если сам воспитатель бесследно исчезает и даже не подает признаков жизни.
— Прошу прощения, Людмила Сергеевна, виноват. — Степан всем своим видом попытался показать смущение и покорность. — Но у меня есть смягчающее вину обстоятельство. Вот эта личность, которая сидела когда-то со мной на одной парте, спала, ела, а потом, как последний поросенок, сто лет ничего не сообщала о себе, вдруг сваливается с неба и задерживает на полдороге к цели, чем едва не сорвала подготовку домашних заданий. Так что все шишки пусть валятся на него…
Степан взял меня за руку и подвел к женщине:
