Поэтому сейчас привести машину в надлежащий вид не составляло особого труда, тем более что за ней неплохо присматривали.
Оставалось подрегулировать клапаны. В гараже было темно, поэтому я вывел газик во двор, поднял капот и склонился над ним.
Когда, сделав все, я выпрямился, то увидел возле себя мальчишку лет двенадцати, который, засунув руки в карманы брюк, ходил вокруг машины с видом механика-контролера. Он был в коричневой вельветовой куртке, которая как-то неестественно оттопыривалась, отчего левое плечо мальчика словно бы выступало вперед.
— Все в порядке? — спросил я, вытирая руки ветошью, и подмигнул ему.
Мальчик серьезно смотрел на меня строгими карими глазами.
— Грязная машина, — отметил он.
— Если грязная, то возьми и протри ее.
— Нет, ее мыть надо. Мы с дядей Димой всегда летом на озеро ездили.
— Так озеро же замерзло.
— Ага.
— Что ж будем делать?
— Давайте монтировку, я обобью комья.
— Ты так обобьешь, что потом придется становиться на ремонт.
— Не верите? Ну и ладно.
Он как-то гордо и независимо плюнул себе под ноги — как видно, обиделся. Русая челка косо перечеркивала его лоб.
— Ты что, шуток не понимаешь? — дал я задний ход. — Возьми монтировку под сиденьем.
Его глаза сразу же живо блеснули, он торопливо вскочил на подножку, сунулся левым, слегка выступающим плечом в кабину — левая рука его, я сразу это заметил, неподвижно провисала, и я подумал, что она больная. Но мальчик ухватил ею монтировку, перебросил в правую и стал лихо лупить по щитку задних колес. Комья мерзлой земли летели во все стороны. И все же, поддерживая монтировку рукой, мальчик как-то неестественно выворачивался левым боком.
— Как тебя зовут? — спросил я.
— Колька. Ветрин Колька, — ответил он, не прекращая работы.
— А что у тебя с рукой, Колька?
Сначала я боялся спросить об этом, однако любопытство все-таки победило.
— Отчим выкрутил. Пришел как-то пьяный, — сказал Колька, даже не посмотрев в мою сторону. Как видно, он давно уже привык к этому вопросу.
— Так что, на место нельзя было поставить?
— Ставили, только почему-то не срослась.
— Ну, хватит, Колька. Остальное оставим до лета. Хочешь покататься?
Вместо ответа он быстренько кивнул головой и заулыбался.
— Могу прокатить вон до того корпуса напротив вокзала. Только оденься, — сказал я.
Он со всех ног бросился в здание — в трехэтажный дом. А потом, подскакивая на сиденье, возбужденно кричал мне на ухо, хотя мотор и работал на малых оборотах:
— Вы у нас будете вместо дяди Димы?
Я кивнул головой.
— Хотите, я буду вам помогать?
Я кивнул головой.
— Вы живете вместе со Степаном Владимировичем?
Я кивнул головой.
— А правда, что вы работали на Севере?
— Кто это тебе сказал?
— Людмила Сергеевна. И еще она говорила, что вы когда-нибудь расскажете нам всякие интересные случаи.
Мне почему-то стало смешно. Ну и Людмила Сергеевна! Углядела героя нашего времени — видать, подействовала Степанова болтовня.
Я остановил машину возле калитки и пошел к директору. Кабинет его был закрыт. Я сунулся во двор и там, возле старого колодца, теперь уже ненужного, поскольку провели водопровод, увидел Павловича. Он разговаривал с Терентьевичем, завхозом интерната, плотным краснощеким мужчиной, которого дети, как я успел узнать, прозвали Загривком. Загривок у него в самом деле был ладный, тремя складками выпирал из-под воротника черной рубашки.
— Что-нибудь нужно? — встретил меня директор.
— Да нет, все в порядке. Машина стоит у подъезда.
— Смотри ты. Ну, молодчина. Слышишь, Терентьевич? А я как раз думал, у кого бы одолжить транспорт. Вот как ко времени… Тогда пойдем.
Мы направились к машине, в кабинке которой с важным видом сидел за баранкой Колька.
Директор открыл дверцу, сразу же нахмурился и полоснул Кольку глазами, пока не нашел подходящих слов:
— Эт-то что еще такое? Кто позволил? Уроки сделал? А ну, марш отсюда!
Колька весь сжался, словно волчонок, и стал вылезать из кабинки, помогая себе правой рукой, левую же держа перед грудью.
— Тут моя вина, — заступился я за Кольку. — Предложил ему проехаться.
— Я его знаю, — не желал смилостивиться директор. — Ему бы только уроки не учить. Двоечник, вот кто это. Хулиган и двоечник. Ж-живо в рабочую комнату!
Колька запахнул полы серого пальто, и, поддерживая их засунутыми в карманы руками, поплелся назад.
— У-у, злыдень, — уже в кабинке, глядя ему вслед, выругался директор. — Столько нервов мне попортил.
Я промолчал.
— К буфету, — приказал директор, и я тронул машину с места.
Выходя из машины, Павлович поинтересовался:
— Ты завтракал сегодня? Если нет — можешь перекусить.
Это уже была забота о человеке, в частности обо мне, а я считаю подобную черту главнейшей в начальстве, поэтому не стал ждать нового приглашения и пошел вслед за Павловичем в буфет, как почему-то называлась столовая сельпо. Вообще-то я питался в интернате, за весьма умеренную плату, но сегодня провозился с машиной и не успел поесть, что в силу какой-то интуиции или просто по голодному блеску в моих глазах ощутил Павлович.
