— Познакомьтесь. Геннадий Залужный, мастер скоростного бурения и скоростной плавки, он же первооткрыватель белых пятен на крутых отрогах Гиндукуша…
— Людмила Сергеевна, — сказала женщина и подала мне руку, узкую и теплую.
Я внимательно посмотрел на нее. Она спокойно выдержала мой взгляд.
— Если вы так давно не встречались, — сказала она, обращаясь ко мне, — то должны отметить в своем товарище много изменений, и, как мне кажется, не к лучшему. Вот, например, не думаю, чтобы в детстве он отличался особым пустозвонством.
— Отмечено, — согласился я, на что Степка показал мне кулак.
— Ну, тогда вы и все остальные заметите, — сказала Людмила Сергеевна и спросила: — Вы издалека приехали?
Я назвал город.
— Не близко. А я дальше Минска не была. Нет, вру, до Орши доезжала. Не посчитайте мой вопрос неприличным — я очень любопытная: а чем вы занимаетесь?
— Во всяком случае не скоростной плавкой.
Тут я остановился, раздумывая, не придумать ли на Степкин манер что-то героико-романтическое, но сразу же отказался от подобного намерения: слишком уж не подходила к такси шутовской игре эта женщина, в голосе которой и в самом деле слышалась заинтересованность.
— Я там шофером работал. Одним словом, крутил баранку…
— Вот что, брат, — встал Степка. — Ты подожди меня немного, я же проверю у ребят уроки и сразу же вернусь.
Он отобрал несколько книжек и посмотрел на Людмилу Сергеевну, давая знать, что готов идти.
— Да ладно уж, успокойтесь. Станут ждать вас дети. Я все сделала и отпустила их. Готовьте конфеты.
С этими словами она села за стол как раз напротив меня и подперла щеки обеими руками.
— Знаешь, кто эта женщина, Генка? — повернулся ко мне Степан. — Это ангел доброты. Цирцея…
Людмила Сергеевна громко рассмеялась, слегка откинув назад голову, отчего руки ее упали на колени, очень весело рассмеялась, так что стал хихикать и я, хоть и не видел причины для этого в словах Степки.
— Упаси вас бог, Степан Владимирович, пользоваться мифологией. Особенно когда отваживаетесь на комплименты, — говорила она сквозь смех.
Степка потер пальцами лоб.
— Всегда забываю, что имею дело с преподавателем литературы. Лихо ее знает, кем она была, эта Цирцея…
— Во всяком случае, добротой от нее и не веяло…
Она сразу же стала серьезной, и я легко представил ее на уроке. Вот сейчас подойдет к столу, ткнет пальцем в журнал и вызовет…
— Геннадий… простите, как по отчеству? — спросила она у меня.
— Просто Гена… Я так привык. Проще и удобней.
— Ну, а у нас в школе другие порядки. Так что будьте добры выполнять наши правила. Значит, Геннадий…
— Иванович.
— Знаете ли, Геннадий Иванович, я с уважением смотрю на людей, которые приезжают из северных краев. Неужели можно привыкнуть к холоду? Не представляю себе…
— В капроне, допустим, не привыкнешь, — сказал я.
— Брр… Вообще очень боюсь зимы.
— И еще мышей, — добавил Степка.
— Да, и мышей, — серьезно согласилась Людмила Сергеевна. — Вот жаб не боюсь, а мышей — ужасно. Ну, да все это глупости. Знаете, почему я вас расспрашиваю? Я сама — неудавшийся романтик, гнилой мечтатель. Например, очень люблю читать и слушать про Север, про морозы, бураны, про то, как дома заносит снегом, а люди борются, не сдаются — такие сильные, мужественные… Вы извините, я, наверно, болтаю бог знает что, но вы сказали, что работаете водителем, и я в одно мгновение представила, как вы пробиваетесь по трассе сквозь снег, метель. Вокруг сплошная темень — и только одни огоньки машин. Видела в кино — очень красиво. Сама же, как только пятнадцать градусов мороза, нос из дома боюсь высунуть.
Странная все же это была женщина. Сидела передо мной, подперев голову руками, смотрела и на меня, и в то же время словно бы мимо меня, была и серьезной и шаловливой, и задумчивой и смешливой, и глаза ее то сужались — и тогда поблескивали только два темных огонька, такие жаркие, что казалось, вот-вот обожгут веки, то становились большими-большими, и на лице появлялось какое-то чисто детское удивление, и хотелось в такое мгновение подойти к ней и осторожно дотронуться до коротко остриженных темных волос.
Сколько ей было лет — двадцать, двадцать пять? А может, и больше. В равной степени как и меньше. Красивая она была или нет? Скорее всего красивая. Сейчас я понимаю, что это было каким-то таинственным соединением самых разных черт и нюансов, соединением, которое нельзя ни повторить, ни подделать.
Когда-то в школе я был неподдельно удивлен тем, что графит и алмаз имеют одинаковое химическое строение, иначе говоря, являются разновидностью одного и того же вещества — углерода. Тут, на мой взгляд, природа представила классический образец перехода серости в красоту. Какой-то сдвиг, мелочь, незначительное отступление — и неизменно серый, унылый графит преобразовывается в сверкающий всеми гранями минерал, дитя солнца и света.
