С самого утра над землей величаво, неподвижно висели синеватые, с белесыми промоинами тучи. Но сейчас, к полудню, не выдержав натиска солнечных лучей, они расступились — и все вокруг залило ярким светом. Его словно ждали небольшие лужицы на прихваченной морозцем дороге, которые сразу же превратились в осколки разбитого зеркала, игриво засверкали, запрыгали перед машиной. Его ждал белый петух на огороде, который хлопал крыльями, а потом, выгнув грудь, выдал такое радостное кукареканье, что куры встревоженно завертели головами: не проспали ли час кормления.
Ждал его и я. На душе почему-то сразу стало так радостно и празднично, словно за очередным поворотом кто-то встретит меня с охапкой цветов и скажет: «Хороший ты человек, Генка, вот и получай за это».
— Следующий дом. Там и притормози, — попросил Павлович.
«Дом» — это он очень скромно назвал огромный, с белыми, разукрашенными резьбой ставнями особняк, на янтарных стенах которого застыли капли смолы. Сквозь чисто вымытые стекла просвечивало тонкое плетение тюлевых занавесок.
— Ничего себе шалаш? — не скрывая гордости, спросил Павлович.
— Да у вас тут целое имение: сад вон какой, огород…
— А как же, брат, наш труд — я говорю про педагогов — государство ценит высоко. А труд этот, прямо скажем, нелегкий. Хотя, конечно, все зависит от собственной расторопности. Не видел, как Тульба живет? Такой же участок, а на нем только лебеда да репейник… А я так считаю: жить в сельской местности и не съесть свежего огурца или яблока — ноль тебе цена в базарный день. Так вот, браток! — игриво ткнул он меня под бок. — А погляди, в каком месте живем: вот тебе сосны во дворе, а там дальше — озеро… Курорт, одним словом. Ну давай заходи в хату.
— Нет, я здесь подожду, — отказался я.
— Ну смотри, как хочешь.
Он направился асфальтированной дорожкой в дом, я же стал слушать, как высоко над головой шумят сосны, и было в этом шуме что-то извечное, величавое, чего не касаются никакие земные дела, мелочные и преходящие.
— Э, да ты задремал.
Я очнулся от голоса Павловича и от свежести, которой потянуло в кабину. Возле раскрытых дверок стоял Павлович, а чуть поодаль — дородная женщина с высокой прической и белым мясистым лицом. На плечи ее было накинуто пальто с воротником из чернобурки, сквозь распахнутые полы проглядывал цветастый фланелевый халат.
— Это моя жена, — сказал Павлович.
Женщина поздоровалась со мной кивком головы.
— Так запомни: с пасечником ни о чем без меня не договаривайся. Просто расспроси и приценись, слышишь? Ну, поехали, — последние слова Павлович адресовал мне, и я нажал на акселератор.
Вернулись мы поздно, часов около девяти, потому что Павлович заходил с каким-то начальством в ресторан и довольно долго просидел там. По дороге он просил у меня сигареты, потому что сам вообще-то не курил, жаловался на боли в желудке и говорил, что пить ему тоже нельзя по состоянию здоровья, да вот приходится жертвовать собой ради дела, и, главное, не видишь за это никакой благодарности.
Я привез его домой, поставил в гараж машину и только тогда ощутил лютый голод. Возникло воспоминание об утреннем борще, и я направился в тот же буфет, где так тепло прощалась со мной прекрасная женщина Валентина.
На улице горели редкие фонари, под ногами потрескивал тонкий ледок, прикрывший на ночь лужицы, в свете вокзального прожектора, уплывая куда-то в сторону и пропадая в темноте, клубился пар от маневрового паровозика, который гулко пофыркивал в хрупкой тишине мартовского вечера.
Еще издали я увидел возле буфета двух мужчин — одного полного, высокого, второго — тонкого, на голову ниже. Чем ближе я подходил, тем больше убеждался, что полный мужчина не кто иной, как Михаил Васильевич Тульба. Уже третий день жил я в Поречье, а случая повидаться никак не представлялось.
Широкий курносый нос, тройной подбородок, величавый, внушительный вид — так и есть, Тульба! Его хитровато прищуренные глаза, как всегда, подсказывали, что никакого трепета перед ним не требуется, важно лишь, чтоб у вас был веселый нрав и чтоб вы понимали шутки.
— Добрый вечер, Михаил Васильевич.
— Вот, видели героя, — недовольно хмыкнул Тульба. — Слышу, что приехал, а где находится — никак не найду. Наверно, под чьей-то юбкой спрятался. Повернись-ка, сынку…
Он положил мне на плечи свои огромные руки, покрутил во все стороны под светом фонаря.
— Ладный мужик, ладный. Хвались, сколько Америк открыл?
Собеседник Тульбы, воспользовавшись случаем, стал прощаться и, не слишком-то затягивая эту процедуру, торопливо побежал домой, где, как видно, ему был заготовлен приятный разговор со своей половиной.
Тульба был уже на «взводе» и набрался, как видно, изрядно, потому что, как всегда, то и дело хмыкал носом и облизывал сухие губы.
— Ну, если уж приехал, то нужно было бы по-человечески, как говорится, отметить. Да, холера ясная, зарплата только через два дня.
— У меня найдется, Михаил Васильевич.
— Это неловко. Хотя, впрочем, за мной не заржавеет… Тогда к Вале. Там и поговорим…
