Синие столики с растопыренными ножками еще пустовали. Они испытают всю тяжесть локтей и налитых пивом животов позднее, где-то под вечер, когда кончится рабочий день и у определенной части жителей Поречья возникнет потребность решать сложные проблемы быта и жизни вообще. Сейчас же за выкрашенной зеленой краской печью, у окна, сидело всего трое мужчин в засаленных ватниках, то были, как видно, колхозные механизаторы, у которых в эту пору работы не так уж много.
— Вот, Валя, жениха тебе привел, — сказал Павлович стройной, тонкой женщине с большими цыганскими серьгами.
— Я уже слышала, что у вас новый шофер.
Она стояла за буфетной стойкой, улыбалась и рассматривала меня так, словно приценивалась. Наконец глаза ее, внимательные и цепкие, потеплели, и она, уже говоря с Павловичем, следила за тем, как я подхожу к стеклянному колпаку витрины, где лежало меню.
— Смотри не влюбись, Валя, — сказал Павлович.
— А что, в такого парня не грех. — И она снова полоснула меня взглядом.
К тому времени я уже обладал определенным опытом относительно взглядов и разных шуточек, поэтому докопаться до сути тут было не трудно — все выглядело слишком ясным. Женщина же эта была привлекательна — как говорится, во всем цвету. Лет ей примерно тридцать пять, о чем свидетельствовали едва заметные морщинки у глаз.
— Только что-то вы, Романович, очень легко разбрасываетесь женихами, хоть у самого невест немало. Красивых, образованных. Не боитесь, что останутся старыми девами?
— Это уж не моя забота, Валентина. У меня, слава богу, своих дел хватает.
Не вникая в эту дружескую болтовню, хотя приглашение принять в ней участие читалось во взглядах и улыбке Валентины, я заказал борщ, гуляш и кисель. Валентина отщелкнула на счетах, и я сунул было руку в карман за деньгами, но Павлович взял меня за локоть.
— Приплюсуй к моему счету, — сказал он буфетчице.
Я запротестовал, но он возмущенно повернулся ко мне:
— Нам вместе работать. И если будем считать копейки, до чего дойдем? Когда-нибудь при случае и ты покормишь меня в дороге.
Упираться дальше не было смысла, к тому же упреки в мелочности или жадности очень неприятно действуют на меня, поскольку, по моим понятиям, эти черты — худшие в человеке.
На легком подносе мне подали еду, и я пристроился неподалеку от буфета.
Валентина куда-то отлучилась, затем принесла два внушительных пакета, которые положила на прилавок перед Павловичем.
Сейчас лицо ее стало почему-то грустным, озабоченно-горестным, и острые уголки губ опустились книзу. Она даже как-то вмиг постарела, потому что между сведенных бровей пролегла глубокая складка. Глубоко, по-бабьи вздохнув, она стала говорить Павловичу:
— Тяжело мне, Романович, очень тяжело. Ну, скажите, разве мало людей так же поступают — и все обходится у них по-хорошему. Хотелось ведь и мне как-то наладить жизнь, думала, так будет лучше для ребенка, если отдам в интернат. И вот что получилось. Хуже, чем чужая. Говорит со мной, а сама глаза отводит в сторону, не хочет на меня смотреть… Что я ей такого сделала?
Она вдруг постучала по стойке косточками стиснутых в кулак пальцев.
— Я знаю, кто тут воду мутит, знаю. Это она, ваша деликатная барышня. От дочери, когда говорю с нею, только и слышу: Людмила Сергеевна думает так, Людмила Сергеевна говорит вот что… Да и сама вижу, приходит эта чистюля — в мою сторону даже не взглянет, будто я и не человек вовсе.
Я стал с заинтересованностью прислушиваться: каким образом связана с этой женщиной Людмила Сергеевна? И что это, в самом деле, за дочь, которая не хочет смотреть на собственную мать?
— Ты успокойся, Валентина, — сказал Павлович, и по тону его можно было понять, что он уже не впервые говорит эти слова; не новыми они, похоже, были и для Валентины. — Вот скоро лето, каникулы, возьмешь дочку к себе, и все образуется. Если и возникло между вами какое-то недоразумение, то нужно действовать осторожно, потихоньку, Все будет хорошо, вот увидишь.
Из-за печи поднялся мужчина в распахнутом ватнике, с растрепанными волосами, беспорядочно спадавшими ему на лоб, и, держа в руках три пустые пивные кружки, направился к стойке.
— Добрый день, товарищ директор, — поздоровался он с Павловичем и поставил кружки на стойку. — Нацеди, миленькая, еще. Славное пиво. Уж не сама ли варила? Такое же сладкое, как твои губы.
— Будто пробовал, — невесело усмехнулась Валентина.
— Нет, нет, миленькая, зачем брать грех на душу? Но если бы представился случай — не отказался бы, вот ей-богу, не отказался бы.
Мужчина подмигнул Павловичу, тот торопливо подхватил свертки и, сказав, что подождет меня в машине, пошел к выходу.
Я допивал горячий, бледно-розового цвета кисель, искоса поглядывая, как медовая струя из крана мягко падает в кружку и закипает там белой пеной.
— Не забывайте же нас, заходите, — радушно пригласила Валентина на прощание, лукаво, с каким-то обещанием глядя на меня.
Павлович сказал в машине:
— План сегодня такой: сейчас на минутку заедем ко мне — это на окраине, возле сосняка, я покажу тебе дорогу, потом — в район… Дел очень много.
