— Да, кажется… Как начнет крутить ухо, так взвоешь.
— Разве крутил?
— А то нет? Сто раз…
— Значит, нужно хорошо себя вести, учиться…
— Я вот, как вы, только подойдут годы, шофером стану. Сколько вы классов кончили?
— Десять.
— Десять? И не обманываете?
— Нет.
— А дядя Дима восемь. Мне еще три года осталось. Ой, Загривок идет! — оглянувшись, ойкнул он и пулей выскочил из кабинки.
Пришел Терентьевич и сказал, чтоб я подъехал к теплице, что и было сделано. Он закинул в кузов мешок огурцов и велел ехать к буфету.
— Огурцы хорошо уродились в этом году в теплице, качество — отличное. Вот и сдаем остатки в буфет.
Краснощекий, дородный, он, кажется, весь был налит здоровьем, наш завхоз. Говорил со мной, не поворачивая лица, но я видел, как суетливо бегали его глазки.
Буфет был закрыт. «Санитарный день», — извещала бумажка, написанная красным карандашом, на двери.
— Заезжай во двор, — сказал Терентьевич, и я крутанул баранку влево.
Через черный ход мы зашли в помещение. Терентьевич сбросил мешок с огурцами в кухне. Там никого не было.
— Есть тут кто живой? — крикнул Терентьевич, направляясь в зал.
— Есть, есть, — отозвалась Валя.
Она сидела за столиком, в голубом в белую полоску платье, которое по плечи открывало ее полные красивые руки. И вообще без халата она была какая-то домашняя, свойская, окутанная загадочной дымкой женской привлекательности. Казалось, она только и создана для того, чтоб быть ласковой женой и матерью, заботливой хозяйкой в доме.
Сейчас перед ней лежали счеты и груда бумажек с какими-то колонками цифр.
Она невидящим взглядом посмотрела на нас.
— Подождите минутку. Я сейчас.
Терентьевич сел и стал безотчетно постукивать по столу короткими толстыми пальцами, я же вышел из столовой на улицу и стал слоняться взад-вперед, сбивая с тротуара камешки и с волнением припоминая самые незначительные подробности вчерашнего вечера.
Из-за поворота выскочил куцый запыленный «козел», прогремел колесами по мостовой и остановился возле меня. Из машины, кряхтя, выбрался низенький полный мужчина в черной рубашке с расстегнутым воротником, из которого проглядывала красная загорелая шея. Я узнал председателя местного колхоза Федора Аверьяновича Сушкевича. Председательствовал он, наверно, уже лет двадцать, руководил хорошо, поскольку колхоз считался лучшим в районе, поэтому в Поречье Сушкевич был, считай, уважаемым и влиятельным человеком.
Он подошел к дверям столовой, прочел бумажку и с досадой махнул рукой.
— Вот холера. Вышло курево, а тут тебе санитарию под нос. Закурить не найдется? — подошел он ко мне.
Я протянул ему пачку сигарет.
— Так я, с твоего разрешения, возьму несколько штук про запас, а то пока доберемся до торговой точки…
Он взял две сигареты и положил их в нагрудный карман, рубашки, третью же прикурил, пряча от ветра спичку в пригоршне.
— Долго думаешь работать в интернате? — неожиданно остро, испытующе посмотрел он на меня. — На ней же только кукиш и заработаешь, — показал рукой с зажатой сигаретой на мою машину.
— Да я не ради заработка… Думаю в институт поступать…
— А то давай ко мне. Поработаешь немного на машине, потом механиком поставлю… Люди ж мы, считай, свои…
Это он про то, как мы при Калугине часто помогали колхозу: то картошку или свеклу убирали, то лен пололи, то колоски собирали. Видно, Сушкевич помнил меня еще по тем временам, и это было приятно.
— Давай. А учиться можно и заочно. Я сам тоже техникум заочно добивал. Хоть бы зашел когда-нибудь в гараж, посмотрел на нашу технику. Сейчас не то, что десять лет назад… Я ведь не каждому встречному такое говорю, открываю карты. Очень тебя Павлович хвалит… Золотые, говорит, руки. Ну, а он — хозяин, понимает и потому даром хвалить не будет.
Я едва не покраснел от этих слов — так они взволновали мое чуткое к похвале сердце.
— Я подумаю, Федор Аверьянович, — сказал я. — Спасибо вам.
Он подал мае толстую, твердую руку, стукнул дверцей — и «козел» сорвался с места.
Не успел я выбросить сигарету, которую закурил за компанию с Сушкевичем, как увидел директора интерната. Он шел, как видно, из административного корпуса. Неизменный костюм стального цвета, галстук сбился немного набок, лицо раскраснелось, на коротком толстом носу и на лбу у корешков густых светлых волос, что изгибались длинной красивой волной, блестели капли пота. Он остановился возле меня, достал большой в клетку носовой платок и стал вытирать пот.
— Жара, чтоб ее… С утра — и так печет. — Затем поинтересовался: — Чего ты здесь стоишь?
— Да вот привез огурцы в столовую с Терентьевичем.
— Ага, знаю. По заказам сельпо. Только ты об этом не слишком-то распространяйся. Я хочу на полученные деньги выкрасить новый корпус. Трехэтажный. А то у людей языки что помело, начнут трепаться, будто Павлович в коммерцию бросился. Уже и так отовсюду слышу попреки, что излишне занимаюсь хозяйством. Будто мне одному это нужно. А кто другой — так побоится испачкать руки известкой. Куда там — интеллигенция!
