Я слышал это уже не раз — ворчливые монологи, в которых странным образом соединялись попытки защитить себя с нападением, поэтому слушал терпеливо, не откликаясь ни одним словом.
— Зайти разве посмотреть, чем они там занимаются, — сменил Павлович пластинку и сказал: — Пошли, заглянем.
Мне было все равно, что делать, и я поплелся за директором. В столовой за это время произошли существенные перемены. Валя уже не сидела за бумагами, а суетилась возле стола, уставленного закусками. Тут были огурцы со сметаной, зеленый лук, колбаса, ветчина и яичница. Посредине стояла бутылка «Беловежской» и яблочного напитка.
Терентьевич на другом столе резал хлеб.
— Вот в самый раз, — обрадовалась Валя, увидев нас, — так что давайте садитесь.
— Смотри ты, как ловко нагрянули, — сказал мне директор с неискренним смешком, и я понял, что он подыгрывает Вале.
Я посчитал рюмки. Их было четыре. Интересно, откуда Валя могла знать, что придет и Павлович?
— Романович, Терентьевич, что ж вы? И ты, Гена, садись. Извини, что обращаюсь на «ты», но мне можно как старшей, — все щебетала Валя с озабоченным видом.
— Мне не нужно, — отодвинул я горлышко бутылки, которую склонил над моей рюмкой Терентьевич.
— Это правильно, — сказал Павлович. — Человек за рулем.
— Что ему станет от какой-то капли? — не соглашалась Валя. — Вы же, кажется, никуда далеко не собираетесь.
— Ну, знаешь, а если что-нибудь такое?.. Запах алкоголя налицо — вот и виноват.
Они выпили водки, я — яблочного напитка. Некоторое время ели молча. Затем Валя покосилась в мою сторону:
— Не скажете ли мне, Романович, кто это у вас по ночам играет на пианино?
— По ночам? Что-то не слышал про такое.
— А мне вот сегодня говорили люди. Будто бы не спали всю ночь из-за этой игры…
— Что ты, Валентина, выдумываешь? Говори уж ясней. — Павлович накладывал на свою тарелку яичницу.
— А вы спросите об этом Генку, может, он лучше знает. Или Людмилу, вашу воспитательницу.
«Вот, брат, информация», — с немым восхищением отметил я.
Павлович удивленно крутанул головой.
— Ну, Генка, ну, жох, неужто добился склонности у этой мимозы?
Я молчал, нажимая на ветчину и яичницу. Меня все это как будто не касалось. Если охота, пусть точат зубы.
— Так что смотрите, Романович, — все подбавляла жару Валя, — скоро придется устраивать еще одну молодую семью.
— А что ж, и устроим. — Павлович поднял рюмку, которую снова налил ому и всем Терентьевич. — Женись, Генка, потому что, может, эта самая мимоза, когда выйдет замуж, станет спокойнее и не будет совать нос, куда не следует. Может, меньше прин-ци-пи-а-льности останется… За это стоит выпить.
Он выпил, бросил в рот кружочек огурца и, жуя, продолжал:
— Разве я против принципиальности? Пожалуйста, давайте, на педсовете или в моем кабинете говорите, что пожелаете. Без критики, я понимаю, никакого движения вперед. Да и я тоже человек, могу ошибаться. Но если речь идет о чести коллектива, тут уж извините. Придерживай язык за зубами и не ставь палки в колеса директору. Я тут три года работаю — и никто про нас ни одного плохого слова не сказал. И вдруг из-за этого сопляка, которому давно уже место в колонии, шум на весь район. И кто поднимает? Умный педагог, хорошая учительница. Ну, молодость, романтика — это я тоже понимаю. Даже понимаю, что жаль мальчика, хочется поставить его на правильный путь. Но подумай о тех сотнях воспитанников, которых этот один сбивает с толку, подает плохой пример. Тут шире нужно смотреть. Я ведь тоже и учителем был, и в районо когда-то работал, многим помогал… Всегда нужно быть немножко политиком, разве не так, Терентьевич?.. Ты что, не можешь оторваться от деликатесов Валентины?
Терентьевич только радостно закивал головой, и глаза его почти спрятались за круглыми щеками. Он ловко разлил по рюмкам водку, поднял свою:
— Выпьем по последней, что должно означать по предпоследней, — сказал он и опрокинул в рот, словно в бочку, рюмку.
— Вот это мастер, — оценил Павлович, и сказал: — Учись у человека — пить и не терять головы. Это тебе не Тульба. Номера откалывать не будет. Ага, вот что я хотел у тебя спросить, — вспомнил он и поставил свою рюмку на стол, не выпив. — Ты, Генка, говорят, вчера диспут проводил вместе с Людмилой. Насчет того, как стать героем…
— Подумать только, уже и это успели сделать — вот молодежь пошла! — Валентина с притворным ужасом всплеснула руками.
— Между прочим, там и ваша дочь выступала, — сказал я Вале.
— И что ж она говорила?
— Говорила, что главное в жизни — прожить ее честно, чисто, не только для себя, но и для других.
Валентина с размаху бросила на стол вилку. Вилка звонко звякнула, упав на синий плексиглас, и свалилась на пол. Никто даже не пошевелился, чтоб поднять ее.
— Вот, Романович, это она в мой огород камень…
Валентина уже слегка опьянела, глаза ее горели каким-то тусклым светом, щеки раскраснелись, и извилистые, словно древние луки, губы нервно подергивались.
