— Так, наверно, было бы лучше всего. Я тоже не задержусь. На будущий год — в аспирантуру. В этом году еще страшно…
— Побегу, Степа. — Эти слова я произнес уже на пороге.
Людмила была дома. Я постучал в тонкую фанерную дверь, она открыла, тихо ойкнула и сразу же оказалась в моих объятиях.
В коротком легком халатике она напоминала девочку-подростка. Улыбалась — и нежность, чистый свет излучались от ее глаз, матовых, плавно и легко очерченных щек, поблескивающих белизной зубов, гибких рук — от всего ее облика, самого дорогого для меня на земле.
И так хорошо мне было в ее небольшой комнатке, чистой и уютной, где на столе стояла фаянсовая кукушка, где тихонько постукивал будильник и где со стены задумчиво смотрел Фредерик Шопен.
Я сказал Люде, что все уже знаю, но она даже не дала мне возможности говорить об этом, и тогда я стал рассказывать про экзамены, про Минск, про дорогу.
— Так что все теперь ясно, — подвел черту я. — Мы будем жить в Минске, ходить в театры, на концерты и будем очень любить друг друга.
— Милый, — провела она рукой по моим волосам. — Я так хочу этого…
— И, главное, никто не может нам помешать. Мы можем уехать хоть завтра… Сядем в вагон — и сразу начнется наша новая жизнь. Сто, двести метров всего лишь, понимаешь, — и новая жизнь!
— Нет, завтра я не могу. Я должна дождаться конца всему этому…
— Какой там конец? Павлович, как только узнает, что ты увольняешься из интерната, сразу же замнет дело. Он только того и добивается.
— Я знаю. И именно поэтому не могу уехать отсюда.
— Как — совсем?
— Нет, хотя бы полгода, год. Я должна доказать, на чьей стороне правда. Если же уеду сейчас, тем самым признаю свое поражение. Да и не во мне одной дело. Если я отступлю, эта погань ощутит свою силу, свою безнаказанность — и сколько других испытают неправду на себе? А дети? Они же все понимают. Они же на какое-то время могут поверить, что в жизни побеждает злое, бездушное, несправедливое… Они не простят мне этого.
— А ты не можешь на какое-то время представить себе следующее: тебя вежливо попросит отсюда районное начальство?
Я начинал злиться. Ей нужны, видите ли, красивые жесты. Борец за справедливость нашелся…
— Нет, никто не может меня отсюда попросить, — с непонятной уверенностью проговорила она.
— Что ж, посмотрим, — кисло улыбнулся я.
Настроение испортилось окончательно. Людмила пыталась было разогнать мои мрачные мысли, рассказывая какие-то смешные истории из жизни воспитанников, но я сидел будто сыч, изредка кривя в усмешке губы.
Тогда притихла и Людмила. Она сидела на тахте, поджав под себя ноги, и задумчиво посматривала в окно.
Я встал и распрощался. Провожать меня она не вышла.
Всем известно, что сон восстанавливает силы. Я скажу так: сон обновляет всего человека. Сон — пора великого ремонта всех наших сложных и деликатных узлов и систем. Сон выметает всякий мусор из головы, возвращает нам способность смотреть на мир с твердыми надеждами и оптимизмом. Утро, светлое дитя сна придает каждому нашему движению силу и легкость, так же как нашим желаниям — благородство и доброту, и, что самое главное, открывает прямые пути к осуществлению этих желаний.
Утром я первым делом обозвал себя дурнем, сделал зарядку и побежал к Людмиле.
Она уже выходила из дома, и я проводил ее до ворот интерната, на которых мерцала в утренних лучах солнца серебряная фольга букв надписи, и за дорогу успел сказать, как раскаиваюсь за вчерашние выходки, как понимаю ее решение остаться здесь на некоторое время, как уважаю ее за это и вообще как важно быть человеком, а не самодовольной свиньей.
Люда радостно улыбнулась и благодарно сжала мою руку.
Потом я пошел к Тульбе. Он умный, порядочный человек, к тому же завуч интерната, и от него многое могло зависеть в Людином деле.
Хата, в которой он жил, старая, с темными деревянными стенами, испещренными длинными и широкими трещинами, сегодня выглядела как-то веселей обычного. На высокой ветвистой рябине беззаботно щебетали воробьи, возле небольшого хлева бегал полосатый длинноносый, похожий на гончую собаку поросенок.
На огороде еще оставались следы от грядок, как видно, прошлогодних или позапрошлогодних. На них сейчас росли мак, лебеда и репейник. Только за хлевом высоко тянулись вверх кусты картошки.
Пригнувшись, я вошел в сени, а оттуда в комнату. Но там никого не было. Я отклонил занавеску на дверном проеме и заглянул в соседнюю комнату.
— Кто там? — послышался слабый, болезненный голос, и только тогда я разглядел в полумраке на подушке измученное болезнью, худое лицо женщины, страдальчески смотревшей на меня. Это была Вера Степановна, жена Тульбы. Боже, как она изменилась, как постарела. Лет ей было, наверно, сорок, но выглядела она на все шестьдесят.
— Ты, Гена? — без всякого выражения сказала она тем же слабым, измученным голосом. — Мне говорил Михаил Васильевич, что ты приехал. А я, вот видишь, умираю…
Она была когда-то пионервожатой в детдоме. Очень веселая, бойкая была женщина. А потом что-то стала жаловаться на боли в пояснице и вот уже сколько лет лежит парализованная.
