— Аристотель из Кирены… — начал Тульба, макая в соль лук, но тут же выругался: — Вот, холера ясная, как из меня сегодня греки прут… Какие-то странные ассоциации… Да ладно. Слушай. Аристотель из Кирены говорил, что человеку не следует пользоваться чьими-то благодеяниями, потому что отвечать добром за добро — трудновато, а не отвечать — значит показать себя перед людьми неблагодарным. Я, братка, стараюсь придерживаться этого правила. И, ей-богу, считаю, что не ошибаюсь. Когда я раскопал, куда идут денежки от парников и подсобного хозяйства, и дал понять это Павловичу, он тоже хотел втянуть меня в свои дела — это значит, чтоб и мне кое-что перепало из этих денег. Но тогда я целиком оказался бы у него в руках. Нет, думаю, дудки, холера ясная, стану я с тобой связываться. Козыри же у меня. Думаешь, он не попытался бы спихнуть меня с работы, если б не это?..
— О чем вы, Михаил Васильевич? — нарочно не придавая значения его словам, спросил я.
— Да о парниках… Об овощах, которые ты развозил по буфетам в райцентры.
— Ну, и что, если развозил? Это же по договоренности с сельпо.
— С сельпо? Ты что, в самом деле не знаешь или прикидываешься?
— Ну, немного догадывался…
— Он, видите ли, догадывался… Что тут догадываться… Я думал, ты обо всем знаешь, потому что они не очень-то от тебя прятались.
Тульба с каким-то недоумением крутил головой, для меня же словно открыли дверь в потайную комнату, где тускло поблескивали стальными латами так нужные мне сейчас боевые доспехи.
— Так, говорите, сельпо тут сбоку припека?
— А ты как думал? Сельпо — ширма… Они все делают тайком, конспирация — будь здоров… Когда я припер Павловича к стене, он даже пробовал мне подсунуть какие-то счета. Но меня не так просто обвести вокруг пальца.
— Значит, он в ваших руках?
— Черта с два. Знает, что я нигде ни о чем подобном не заикнусь.
— Почему?
— А потому, что выпиваю.
Тульба, как видно, хотел сказать это с шуткой, с молодцеватой лихостью умного человека, который знает свои недостатки и при случае не против над ними посмеяться, но неожиданно в голосе его прорвалась такая неутешная, безысходная горечь, что слова, сказанные им, прозвучали как приговор самому себе, как признание капитуляции.
В соседней комнате послышался кашель Веры Степановны и ее тихий болезненный голос.
— Что ты там говоришь, мамка? — переспросил Тульба.
— Да говорю, что ты, поганец, так и загубил себя этой водкой. Опустился ниже некуда, ничего, кроме бутылки, тебя не интересует.
Теперь голос Веры Степановны стал звонче, но от слабости дрожал.
Вера Степановна помолчала, собираясь с силами, потом заговорила снова:
— Не слушаешь меня — черт с тобой, мне уже недолго осталось. Но подумал бы о сыне. Какой пример ему брать с отца? Водку хлестать? Вот и висит над тобой беда. И придет она, придет — от Павловича или еще от кого, но обязательно придет.
Тульба слушал ее молча, терпеливо — как видно, привык.
— Все правильно, мамка, — сказал он. — Ты меня прости. Но ничего уже не сделаешь.
Когда я поднялся с табурета, мои ноги не очень уверенно сохраняли равновесие. Да и язык прилипал к зубам и нёбу, когда я прощался с Верой Степановной.
Тульба вышел со мной во двор.
— Вот, значит, как было, — уточнял я. — Они продавали овощи у Вали в буфете и в других местах, а деньги брали себе?
— Все правильно, — сказал Тульба, хмыкая носом. — Только ты на меня не ссылайся, если что надумаешь.
— Михаил Васильевич, а вот спросят вас про Людмилу. Что вы скажете? — задал я наконец вопрос, из-за которого и пришел сюда.
— Ты насчет всей этой истории? Так я же как раз был в отпуске…
— Но вы должны каким-то образом высказать свое отношение…
— Зачем? Да у меня и спрашивать не будут, поскольку был в отпуске…
— Но вы же говорили, что Людмила Сергеевна — выдающийся педагог, — не отступал я, — значит, как завуч, вы и должны заступиться за нее.
— Знаешь что, Генка. Ты должен правильно меня понять. Ты видел ее сегодня? — Тульба показал глазами в сторону хаты, где лежала Вера Степановна. — Видел, в каком она положении? Сына видел? Его нужно как-то поставить на ноги? Нужно… Но хоть бы я еще и сам без грехов… Поэтому я не могу ввязываться в их дела. Будет жаль, если с Людмилой Сергеевной обойдутся несправедливо, но она вольная пташка: плохо здесь — перелетела в другое место. Так что пойми: мне лучше оставаться в стороне…
— Так, — только и сумел выговорить я, поскольку, признаться, не ожидал такого поворота. Я постоял, не зная, что делать дальше, потом с горечью вымолвил: — А еще дружили с Калугиным…
Затем повернулся и пошел по улице в сторону железнодорожного полотна.
— Генка! Да подожди ты, слышишь, — раздался голос Тульбы. — Ну куда ты несешься, будто за тобой черти гонятся…
Он сердито хмыкнул, подходя ко мне, я же с интересом посматривал на него: что еще скажет?
— Разве так обсуждаются серьезные дела? Уже, значит, перечеркнул меня в душе… Эх, парень, парень…
Он глубоко, с шумом втянул в грудь воздух.
— Думаешь, у меня у самого не наболело? Думаешь, я спокоен, когда вижу все это? Плохо же ты меня знаешь… Вот что, не останусь я в стороне, не думай…
