— А где Михаил Васильевич? — спросил я.
— Пошли с Димой на рыбалку. Скоро должны вернуться.
— Тогда я загляну попозже.
Хотелось поскорей выбраться отсюда, поскольку слишком уж угнетающе действовало все тут на меня — от неухоженных грядок до истерзанного болью, поблекшего лица Веры Степановны.
Напрямик через сосновый лес я направился к озеру.
Желтый песчаный пляж еще пустовал. Маленькие, легкие волны с тихим шуршанием перекатывались у берега. Озеро было голубовато-серым, как и небо, как и весь этот сухой, но нежаркий августовский день.
Вдоль берега я пошел в сторону интерната. В одном месте пришлось переходить по самому откосу, осторожно придерживаясь за колючую проволоку, которой было огорожено картофельное поле. Затем тропинка сбегала в болотистую ложбину, поднималась на пригорок и приводила к деревянным мосткам, где обычно купались мы, детдомовцы, а сейчас воспитанники интерната.
Тут, на мостках, увидел я знакомую фигурку мальчика с вяло провисающей рукой и выступающим вперед плечом.
Мальчик бросал в воду камешки, которые делали быстрые-быстрые, стремительные скачки и с бульканием исчезали в озере.
— Дядя Гена, — обрадовался мне Колька, — я не знал, что вы приехали.
— Приехал, как видишь.
Спокойное, беззаботное выражение лица. Легкой тенью промелькнуло по нему какое-то воспоминание.
— Вы больше не будете у нас работать? Ну, и я тут не буду. В колонию меня отправляют…
— Что ж это ты, достукался?
— Ну и пускай. Будто я боюсь той колонии! Будет не хуже, чем здесь, при этом гаде.
— Кто это гад?
— Кто же, кроме директора.
— Глупый ты, вижу, Колька. Кому беды наделал — себе да Людмиле Сергеевне. Директор может и новую мебель купить.
Колька вздохнул.
— Я не думал, что из-за меня будут сердиться на Людмилу Сергеевну.
— Порой, брат, полезно сначала подумать, а потом уже что-то делать.
Колька промолчал. Что ему докажешь?.. Сопляк несмышленый. Желторотый мститель.
— Ладно, Колька. Не вешать носа. Все в конце концов идет к лучшему…
Я взлохматил ему чубчик, успевший выгореть на солнце, и ушел.
Часа через два я снова заглянул к Тульбе. Он сидел в майке и шароварах на выщербленном пороге сеней и чистил над огромной эмалированной миской рыбу, которую доставал из стоявшего рядом ведерка. Белой чешуей были облеплены его руки, майка на животе, засыпаны втоптанные в землю кирпичи дорожки.
— Вспомнил наконец, — сказал Тульба, увидев меня, — а то думаю, не случилось ли что с памятью у этого парня. Видишь вот, с каким уловом вернулись. Две белорусские акулы. — Он достал из миски довольно-таки крупную, с полметра длиной щуку. — А тут, гляди, карасики, лещи. Наилучшая закуска. Деликатес. Ничего так не люблю, как пресноводную рыбу. Морскую терпеть не могу… Сухая, будто пакля. Ну, садись… Димка! — крикнул он в хату. — Неси табуретку! — И хмыкнул носом.
Димкой звался Тульбин-сын. Я помнил его еще совсем маленьким и сейчас просто не узнал — так успел он вырасти. Лет ему было с пятнадцать, а ростом уже догнал отца. Да и здорово похож на Тульбу. Белые ресницы, маленькие глазки, широкий курносый нос. Движения еще по-юношески неуклюжие, замедленные.
— Славно мы, братец, порыбачили сегодня, — так и сияло от удовольствия все лицо Тульбы. — Димка! — позвал он снова сына. — Разжигай керогаз. Бери муку, действуй…
Я сел на табуретку, огляделся. Снова пробудилось какое-то досадное и грустное ощущение, когда увидел на грядках сухую землю и бурьян.
Тульба перехватил мой взгляд.
— Запустили хозяйство, говоришь? Между прочим, для поречан в этом главное доказательство моей неспособности, полной никчемности. Но я так рассуждаю. Все равно пользы от этого огорода — как из блохи мяса. Кто за ним будет ухаживать? Раньше что-то сажал для вида, чтоб поддерживать, так сказать, доброе имя хозяина. А в этом году решил: да гори он огнем. Вот, холера ясная, даже репутацией поступился. Но поддерживает меня один мудрый грек по имени Эпикур, который говорил: «Кому не хватает малого, тому всего мало». В соответствии с этими словами он готов был кормиться одним хлебом и водой, да еще спорить с Зевсом, кто из них счастливее. Вот, брат, какое дело. Мудро, ничего не скажешь.
В это время из-за хаты с деловитым хрюканьем выбежал тот самый полосатый поросенок, которого я видел в первый свой приход. Он понюхал чешую, поднял длинное рыло на хозяина и вопросительно посмотрел на него темными глазенками.
— А, Параска, — ласково встретил поросенка Тульба, — что, проголодалась? Подожди немного. Вот осталось несколько рыбин. Почищу и займусь тобой. Ну, Генка, чем не хозяин, посмотри, какую свинью держу… Нет, ты внимательно посмотри. Это выдающийся поросенок.
В самом деле, поросенок не был похож на других своих единоплеменников. И не худобой да высокими ногами, а более всего длинной щетиной, которая топорщилась на шее, неровными темными полосами и клыками, над которыми далеко оттопыривалась верхняя губа.
— Похож на дикого, — сказал я.
