Мы не встречались после моего приезда, и когда я шел сюда, то ждал от Павловича официальной сухости, неприветливости, враждебности и еще чего-нибудь в этом роде, поскольку последний разговор наш был не таким уж дальним. А тут на тебе: улыбка, рассудительность, даже приветливое выражение лица. Чем это можно объяснить? Во всяком случае, не ангельским характером Павловича.
— Я пришел к вам по такому делу, — начал я, стараясь произносить слова твердо и решительно. — Я хочу сказать, что в этой кампании против Людмилы Сергеевны вы не учли, что я буду не на вашей стороне и могу дать показания не в вашу пользу.
Какие-то нескладные слова срывались у меня с языка. Я понимал это и злился на себя: что ты лопочешь, дурень, будто глупый утенок? Почему бы не выложить все сразу, без предисловия?
Павлович словно бы отгадал мои мысли и поспешил мне на помощь:
— Я, брат, знаю, что ты намерен мне сказать. Наверно, все про те же овощи из парников. Знаю, знаю. Заходил в столовую к Вале. Сейчас даже она смеется над тобой. Чудак ты, Генка, вот кто. Чудак.
Он умолк, со смутной задумчивой улыбкой глянул на меня, затем показал рукой в проем двери беседки:
— Вот посмотри сюда. Видишь, сколько тут всего. И редис был, и огурцы, есть и помидоры, и яблоки, и мед — чего только захочешь. Вот разве цитрусовых нет. Но есть мысль развести небольшой виноградник. Для эксперимента… Слушай дальше. Как ты думаешь, сколько мне с семьей нужно? А семья, ты знаешь, у меня — четыре человека: я, жена и две дочки. Нам и пятой части всего этого хватает. Так что при случае я даже и со своего огорода могу кое-что отдать в интернат. Не потому, что я такой добрый. Просто иной раз некуда девать. Хоть бы те же яблоки… Я, знаешь, просто люблю это дело — свое хозяйство и интернат.
— А овощи из интернатских парников продавали, деньги себе присваивали — тоже из этой любви?.. — не удержался я.
— Скажи мне вот что. Откуда ты все это знаешь? — спокойно, даже с легкой издевкой спросил Павлович.
— Знаю, потому что сам возил, слышал от людей, — сказал я со злостью из-за этого, спокойного, издевательского тона Павловича.
— Ага, от люд-е-ей, — нараспев проговорил Павлович, и голос его стал строже. — Мне про тебя люди тоже кое-что говорили… Ну, допустим, я брал себе какую-то каплю из тех парниковых овощей. Но кто это может доказать? На каждый грамм есть соответствующая бумажка. Я же, если хочешь, даже имею моральное право на то, чтоб и себе взять, потому что кто еще отдает столько сил и времени интернату. Только я не беру, запомни, не беру, потому что не испытываю в этом нужды. И тут ты хоть лбом о стенку бейся — ничем меня не допечешь. А вот тебе, парень, я скажу несколько слов. Ты мне отплатил за добро, отплатил… За то, что к тебе отнеслись по-человечески, помогли устроиться и обходились как со своим человеком. За это ты меня отблагодарил, и теперь я понимаю, что ты за человек. Скажи лучше: что ты натворил в буфете? Пришел пьяный, стал хулиганить, обидел человека, который находился на службе. Ты знаешь, чем это пахнет? Пятнадцать суток за хулиганство — вот чем. Валя позвала участкового, составили протокол. Свидетели есть — работники кухни. А я со своей стороны постараюсь, чтоб об этом узнали в институте, слышишь, в институте. И пошлю бумагу с печатью, с подписями — как положено. И этой бумаге поверят. А тебя за ушко — да на солнышко. Хулиганов держать не будут. Там на твое место сотня других найдется. Вот что мы с тобой сделаем. И ты про свою судьбу лучше подумай, прежде чем заниматься шантажом. Слышишь: шан-та-жом…
Это слово выползло из его рта с каким-то змеиным шипением. Оно было как иприт, и я задохнулся от неожиданности, от волны дурмана, что ударила мне в нос, в глаза, в лицо. Я сразу понял, каким он сильным себя чувствует, вооружившись такими словами.
Теперь я знал, что любое мое возражение он уничтожит, и потому задохнулся, все внутри у меня закричало в отчаянии: «Спасите!» У меня не было даже сил оскорбить его, потому что я почти физически ощущал, как он тотчас же откроет рот и оттуда выползет еще более страшное слово.
Я молчал и смотрел на него, как птица на питона, и ощущал, что на висках у меня выступает липкий пот.
Он сразу же понял, что я повержен, и перестал искать новые слова, столь же сокрушительные. Он праздновал победу и мог позволить себе легкую милость.
— Но ничего этого я тебе не сделаю. Потому что не помню зла. Я простил даже и твою выходку в кабинете. Поезжай, учись. Думаю, из тебя еще выйдет человек. Ты сирота, нужно тебя и пожалеть.
— Не нужна мне ваша жалость, — сделал я последнюю попытку освободиться из-под гнета его обжигающих, лишающих силы слов и встал, собираясь уходить.
