— Ты не кипятись, парень, — сказал Павлович уже спокойно, с прежней снисходительностью. — Садись. Я еще не все сказал. Садись, садись, — повторил он, и я снова опустился на скамейку. — Поверь мне, я сейчас желаю тебе только добра. Я все понимаю. Ты молодой, горячий. И тогда в кабинете на меня бросился — почему? Потому что вела тебя слепая злость, а не разум. Ну, может, я и перегнул тогда палку, может, сказал лишнее, но ты пойми, по какой причине. Потому что не хотел, чтоб случилось то, что случилось. Потому что на первом плане у меня интересы коллектива. Ты, говорят, хочешь уехать вместе с Людмилой Сергеевной в Минск?
Я ничего не ответил, но молчание он, как видно, принял за подтверждение его мысли и потому говорил дальше, неторопливо и рассудительно:
— Это, пожалуй, правильно. Ты не думай, я и на нее не очень сержусь, не обижаюсь… Просто считаю, что мы по-разному подходим к делу. Она — как идеалист, романтик, как теоретик, я же исхожу из жизни, из истинного положения, а не идеального… Вот на днях вызовут нас в районе. Кто ее поддержит, если все факты против нее? Могут быть неприятности… Большие неприятности. И я скажу тебе прямо: мне жаль ее… Мне не присуща мстительность, уж поверь. По мне — так пусть бы себе ехала в Минск с чистой трудовой книжкой. Работа там ей найдется. Она старательный, образованный педагог.
В это время глухо звякнула щеколда на воротах, загремела цепью и завизжала собака.
— Ах ты волкодавина, ах ты теленок, — говорил чей-то очень знакомый мне голос, только я никак не мог узнать, кому он принадлежал, пока перед нами не возник председатель колхоза Сушкевич, вокруг которого радостно прыгала, ласкалась овчарка.
— Ну хватит, хватит. В будку! — приказал он собаке и подошел к нам, поздоровался за руку, вопросительно посмотрел на Павловича:
— Может, помешал?
— Да нет, мы уже свои дела решили, — сказал Павлович с таким видом, будто мы вели с ним беседу на очень приятную тему.
— Я на минутку забежал. Хочу узнать твое мнение, Павлович. Помнишь ты поле за Сивым Логом?
— Ржаное? — спросил Павлович.
— Ага, ржаное. — Сушкевич сел, широко расставив ноги. — Что-то плохо стало родить. И удобрений туда сыплем, как в прорву…
— Ничего удивительного, — сказал Павлович, — оно же у вас сколько лет не отдыхало…
— Вот-вот, — обрадовался Сушкевич, — и я говорю агроному — оставим под паром, а он уперся: есть какие-то новые удобрения; нужно их достать — и все будет в порядке.
— Ну, агроном ваш разбирается, хоть и молодой, — сказал Павлович.
— Ну вот и хорошо…
Из дома вышла жена Павловича, позвала мужа:
— Иди, отец, к телефону. Из района звонят…
Павлович заторопился, пошел в дом.
Я тоже поднялся, сказав Сушкевичу, что мне пора.
— Да и я с тобой, — с натугой, медленно разогнул спину Сушкевич. — Мы, считай, соседи, — сказал он на улице, — мой дом через несколько домов от Павловича. Но моему далеко до этого, — показал он глазами на хоромы Павловича и восхищенно покрутил головой: — Хозяин! Я ему каждый раз говорю: бросай ты педагогику, иди ко мне заместителем, со временем сам будешь председателем. Не хочет. Да и ты вон тоже лыжи навострил.
Мне не очень-то хотелось заводить разговор о своих делах, но тут я не сдержался.
— Из-за него и уезжаю, — и тоже повернул голову в сторону дома Павловича.
— Почему это из-за него? — не понял Сушкевич, и я вкратце рассказал ему про Людмилу, про Валю, про махинации с овощами.
Мы дошли до дома председателя и теперь остановились под окнами, возле огорода, обнесенного дощатой загородкой.
— Редис, огурцы, — тут сам черт ногу сломит. Попробуй докажи… Впрочем, документацию можно проверить. Только не это главное. Чтобы не испортили жизнь девушке. Я говорю про Людмилу. Мне она нравится. Да, хвалят ее как учительницу. Поэтому нужно что-то делать…
И вдруг разозлился, заговорил быстро, сердито:
— А ты тоже хорош гусь, иначе не скажешь. Собрал манатки — и лататы. И девушку еще хочет увезти. Тут нужно в драку лезть, а не убегать. Неужели так и уедешь, — оплеванный?
Он хорошо-таки взгрел меня, не слишком-то выбирая выражения. Но я не обижался — понимал, что говорит он правду, что во всей этой истории я вел себя как неразумное дитя, считай, не лучше, чем тот же Колька Ветрин, но, как видно, оборвалась та ниточка, что связывала меня с Поречьем, и события сегодняшнего дня как бы отошли от меня, больше не волновали, потому что жил я сейчас одним желанием — как можно скорее вырваться отсюда.
Постепенно Сушкевич успокоился и перешел на деловой, пожалуй, озабоченный тон:
— Ну, допустим, я попрошу хлопцев из райкома, чтоб взяли под контроль. В обиду ее не дадим, не бойся. Но ты… Тут особое дело. Если хочешь, чтоб я по-прежнему уважал тебя, сейчас же поезжай в Минск и переводись на заочное отделение, слышишь… И напиши мне заявление. Завтра жду в конторе. Договорились?
