Но всего этого было мало. Рубль прилипал к рублю и тянул за собой еще один. Набралось столько, что и на сберкнижку страшно было класть: нетрудно догадаться, откуда взялись такие деньги…
Откуда? Да вот от таких туняковых, от зуевых…
Сегодня отвез ему пшеницу. Зуев — совхозный чабан, живет со своими овцами в степи, однако дела развернул со многими деятелями: то овцу, то свинью, будто бы из личного хозяйства, продаст, то самогонку гонит… Оборотистый мужик, ничего не скажешь.
Как и положено, замочили они успешное завершение дела. Кудин сидел в саманной халупе Зуева, закусывал, трепался. Потом выглянул в небольшое замерзшее оконце и увидел, что небо вдали потемнело, а возле кошары вьются, выгибая хвосты, клочья белого крупняка. Тогда Кудин заторопился, встал из-за стола, начал прощаться с хозяином. Тот, невысокий, сухонький, льстивый, принялся удерживать гостя, но потом торопливо подал ему кожух, снял с гвоздя у дверей и свою фуфайку.
Ну вот, теперь зуевские деньги здесь, при нем, в кармане, те же, что дома, тоже от разных проходимцев, с которыми водил компанию, с которыми давно продал черту лысому совесть…
Сколько же всякой мерзости тянется за тобой по жизни, Кудин… Обдуривал людей, врал, издевался над кем только мог, предавал, смеялся над дураками, которые верили тебе, был жестоким и безжалостным к слабому, с сильным же держался льстиво и угодливо… Ох-ох, дрянью, собакой, а не человеком был ты, Кудин… и в кого только таким удался? Отец, мать весь свой век трудились — мухи никогда не обидели. Братья и сестры тоже знают от людей уважение, на чужое не зарятся, свое же, для себя добывают по совести… Ох-ох, в кого же ты только удался такой поганец?
А с матерью-покойницей как обошелся, помнишь или успел позабыть? За одно это шкуру с тебя спустить мало…
Чуяла, как видно, старуха, что недолго ей осталось, приехала, больная и слабая, на край света, чтоб посмотреть на сыночка, которого не видела, считай, лет двадцать. Приехала, потому что сам не только носа не показывал в родной деревне, где, как помнилось по послевоенным годам, жилось небогато, но даже письма не удосужился написать. Хотя нет, почему же: послал, когда попал за решетку… Тогда мать даже собрала тебе посылку — откуда только взяла: и сало, и сахар, и теплые носки… Ты же об этом забыл, как только прошло лихолетье. Когда ж она приехала к тебе, то, видишь ли, это не очень понравилось твоей жене. А жена твоя языкастая, так умеет уколоть, что корка хлеба в горле застрянет… Недолго погостила мать, сразу же засобиралась назад. На свои деньги, что сама заработала в колхозе, что дали на дорогу дети, и обратный билет купила. Ты же даже не заикнулся, чтобы дать ей какую копейку, чтоб просто спросить, не нужно ли чего. Даже не попросил, чтоб побыла еще немного. А она все понимала… Плакала, уезжая, перекрестила тебя, чтоб защитить… Только не защитила.
Ох-ох, Кудин, что ты только наделал? И бога забыл, да, забыл, отступился от него…
И словно сама собой темная, потрескавшаяся рука Кудина неуклюже стала совершать давным-давно забытые движения: потянулась ко лбу, потом к груди, к правому, к левому плечу. Спекшиеся губы зашевелились в прерывистом шепоте:
— Боже, боженька, милый… Не знаю, есть ли ты, но если есть, то прости меня… Может, ждать мне уже недолго, может, скоро встретимся с тобой… Обойдись со мной милостиво… Знаю: прямая мне дорога в ад за все мои грехи, но видишь — каюсь, каюсь перед смертью… Знаю, нет мне прощения, но прости, смилостивься… От души каюсь, от всего сердца, каюсь и прошу милости… Если не веришь, сделай так, чтоб я выбрался отсюда. Тогда увидишь, что покаяние мое — чистая правда, святая правда…
Словно в бреду, в тяжелой горячке, торопливо и путано шептал Кудин эти слова и часто, в каком-то припадке неистовства, крестился. От этого он даже немного согрелся, главное же — с каждой минутой в нем все крепла вера в то, что эти его мольбы необходимы, что через собственное унижение он вымолит милость у кого-то более сильного, что и слова, и слезы, и эти лихорадочные крестные знамения — не впустую, что за них, как думалось ему, он получит что-то взамен. Что именно, он не знал, однако в этом была сейчас последняя надежда, и он всей душой тянулся к ней…
Правда, где-то в самой глубине ощущений таилось понимание какого-то обмана, ненадежности этой сделки, поскольку тот, к кому он обращался, был, по его мнению, немного простоватый, излишне доверчивый — из тех, кто может верить одним словам, не требуя более серьезных подтверждений, а с такими иметь дело Кудин не привык. И тем не менее нужно было не жалеть слов, в словах же не щадить себя, исполосовать, окровавить ими себя — и таким образом что-то да выиграть.
Он крестился, шептал жаркие, покаянные, страшные в своей обнаженности и самоуничижении слова — и в конце концов получилось, будто их кто-то услышал и в самом деле поверил им…
Сквозь низкие, леденяще-угрожающе причитания ветра послышалось еле различимое, заливисто-бодрое татахканье мотора.
