«Все имеет свою цену, — подумал он и от этой на диво простой мысли, от табачного дыма даже словно бы перестал мерзнуть. — Все имеет свою цену, и каждый получает то, что заработал. Вот и я… Надеялся встретить конец дней в собственном роскошном доме, на мягких перинах, на сундуках с добром — и вместо этого получил железный гроб… Судьбу не обманешь, нет, ничего не купишь дешевле той цены, которую следует заплатить…»
Он сидел, держа папиросу голыми пальцами, и с каждой затяжкой ощущал, как стынет, становится скользко-холодным разжеванный мундштук.
Жалость к себе, столь немыслимо болезненная еще минуту назад, стала затихать. Может, она вышла вместе со слезами, может, от утомления, от пережитого напряжения чувства утратили свою остроту. Беда, как видно, сломила Кудина, и он уже начал постепенно мириться с положением, в котором очутился, и сейчас чутко прислушивался к незнакомому ощущению, что стало пробиваться где-то в глубине души. Странное это было ощущение, однако, все укрепляясь и укрепляясь, оно вытесняло все другие — те, что совсем еще недавно бросали его то в ужас, то в отчаяние. И ему уже хотелось только одного — чтоб оно росло, набирало силу, чтобы вместе с ним приходило в сердце успокоение.
Кудин наклонился к зеркалу, осветил его огоньком папиросы.
Нет, напрасно он увидел в нем призрак своей смерти. Как раньше, так и теперь на него смотрел пожилой мужчина с широким суховатым лицом, с глубоко запавшими глазами, с выступающим вперед острым подбородком. Не такое уж приятное лицо, что правда, то правда…
Кудин потер ладонью заросший щетиной подбородок, человек в зеркале сделал то же самое… От этого Кудин даже слегка удивился, насмешливо хмыкнул.
Он видел себя словно в первый раз, рассматривал свое лицо в зеркале с любопытством, будто то было лицо незнакомого человека, которого он словно бы и встречал раньше, хотя и не был полностью в этом уверен…
Нет, Кудин все же многое знал об этом мужчине, а недавно даже был свидетелем того, как он ревел, обливался слезами будто малое дитя, размазывая по щекам слезы и всхлипывая…
Подумав так, Кудин внезапно понял, какое ощущение нарастало в нем, принося успокоение… Это было злорадство по отношению к тому человеку в зеркале, злорадство в адрес дурака, который сам себя загнал в ловушку и сейчас отдает из-за этого богу душу.
— Так тебе и надо, — повторил он. — Из-за своей жадности подыхаешь… Так тебе и надо.
От отвращения к этому человеку он даже прищурил глаза, когда же снова открыл их, в зеркале, как ему показалось, на какое-то мгновение появилась толстая, белая и вздувшаяся, будто тесто, морда. Огромная, с фасолину, бородавка на левой щеке, темные клочья редковатых кудрявых волос над рыжеватой лысиной… Морда, похоже, ухмылялась, показывая нитку желтых золотых зубов… Еще бы, ей весело, вот радости будет, когда найдут где-то в глуши, в снежных сугробах замерзшего Кудина! Хотя деньги все же при нем, при Кудине, и этой морде — начальнику склада Тунякову — ничего не перепадет…
Но где они, эти самые деньги? Ага, вон шелестят во внутреннем кармане пиджака, целая пачка… Вот они, вот, все до копейки… Ровно столько, сколько стоит жизнь Кудина. Немного, если подумать… Даже на сотню не потянет… Ну что ж, доставай их теперь из кармана, хоть в последние часы натешься ими; может, наконец намозолят глаза… Потому что кто же, если не ты, любил повторять: «Деньги — сила… Деньги могут все… Если ты при деньгах — никого не бойся…»
Вот пусть теперь и помогут тебе твои поганые деньги — они же все могут… Пусть помогут отыскать дорогу, пусть добудут бензин, пусть приведут домой или хотя бы назад к чабану Зуеву…
Но лучше всего было бы, чтоб они навеки пропали, эти иудины сребреники… И тогда ничего бы с тобой не случилось, сидел бы сейчас в теплом доме, смотрел телевизор после рюмки водки и доброго ужина. А захотел бы, так и лег в постель с Зинкой, женой, согрелся бы возле ее… Если б только не было этих поганых денег, этой гнусной поездки, если б не было толстой поганой морды Тунякова…
Это была его идея — отвезти несколько тонн пшеницы Зуеву. Туняков подобные дела проворачивал без сучка и задоринки — списывал зерно или какие-нибудь другие товары как бракованные, а потом сплавлял налево… И во всех этих операциях первым помощником был у него Кудин. Высмотрел же каким-то образом из всех других шоферов, приручил… Как будто так уж трудно было это сделать! Сам же того хотел. Просил подписать левую путевку, добавить лишний рейс… Всегда так и тянуло урвать лишнюю копейку… С малых лет бродил по свету, искал место потеплее… И находил. Но был еще молодой, неопытный, зарывался, оттого и пришлось отсидеть три года… Потом уже в торговлю не взяли — выучился на шофера. Сюда приехал, потому что дошли слухи, будто можно неплохо заработать в новом совхозе. И жаловаться, это правда, грех: дом построил, хозяйство завел, да и жена неплохо устроилась — буфетчицей в столовую.
