— Ах ты, козел, ах ты, гад! Я, значит, виноват!? А кто обещал ему бревна? Кто просил у него денег? — приговаривая, Сивый тузил Романа под бока. От боли и злости тот ревел на всю реку.
— Кончайте там, салаги! — крикнул Олег, и Сивый с явной неохотой отпустил Романа. Тот же швырнул вдруг в ярости консервный ключ, который все еще держал в руке, и пошел на Олега, выставив вперед подбородок.
— Псих ты, вот кто, ясно? Псих, и все. Псих, ясно? И все вы тут психи! И подыхайте на этом плоту, черт с вами! А я мотаю отсюда.
Сивый, — скомандовал Олег, — списать бунтовщика на берег.
Сивый подошел к Роману:
— Ну что, отвезти?
— Пошел ты!.. — Роман так рявкнул на Сивого, что тот испуганно отскочил в сторону, потом махнул рукой и пошел куда-то в конец плота.
Ведерников, глядя ему в спину, сердито и весело объявил:
— Внимание! Торжественная церемония отплытия отважного плотогона Романа Куксачева отменяется. По этому поводу немедленно подается обед. Исключительно из диетических блюд.
Потом спокойно добавил:
— Так даже лучше — сплошная диета. Рыба, как известно, это фосфор. Полезно для мозгов, как говорила одна моя знакомая медичка…
Он взял удочку и встал на отмели. Я сел в лодку и выехал на середину реки. Хотелось побыть одному.
Буран застал шофера Романа Кудина приблизительно километрах в двадцати от совхоза. В снежной коловерти, заслонившей весь свет, он сбился с дороги и сейчас сидел в машине, не зная, в какую сторону, куда заехал, сидел, плакал и ждал близкой смерти.
Пока был бензин, жила еще и надежда. Думалось, что буран утихнет, как нежданно начался, так же внезапно может и окончиться; мечталось, что сквозь вытье метели пробьется гул моторов, где-то невдалеке вспыхнет свет фар.
Но бензин уже часа три как кончился, хоть Кудин и старался его беречь, заводил мотор, только чтобы слегка подогреть кабину, и теперь вокруг него словно бы сжались какие-то дьявольские клещи: мороз сначала легонько, словно играючи, дотронулся до губ и щек, потом, забравшись в рукавицы, пощипывал за кончики пальцев, так что пришлось спрятать руки в карманы кожуха, а потом и насквозь прошил ледяными иголками валенки, слегка подмокшие от занесенного в кабину и начавшего таять здесь снега, незаметно, но неотступно начал наседать на плечи, проникал под мышки, холодил и сжимал грудь, прокатываясь по всему телу мелкой, неприятной дрожью.
Кудин выскакивал из кабинки, размахивал руками, с силой хлопал себя по бокам, бегал на одном месте, топал ногами, утрамбовывая сухой, мелкий снег. Потом, разогревшись, снова залезал в кабинку, сидел в полном изнеможении и отдыхал, пытался отдышаться, пока не начинал мерзнуть снова. Но с каждым разом холод все сильнее забирал в свои колючие лапы, силы понемногу шли на убыль, и больше уже не хотелось вылезать из кабины, и подгонял его только отчаянный, безудержный страх, который пронизывал тело внезапным жаром, застилал туманом глаза, — и тогда Кудин, словно в бессознательном состоянии, словно пьяный, вываливался из машины, снова начинал махать руками и бегать, потому что понимал: пока что спасение было только в этом.
Правда, где-то в глубине души теплилась надежда, что не его одного забросило в эти пустынные места, что кто-то невзначай наткнется на него, поможет выбраться, вырваться из рук смерти. Но это, конечно, при условии, что дорога находится где-то рядом, что Кудин не слишком-то далеко отъехал от нее. Подумав же немного, он начинал понимать, что надеяться на подобное чудо, пожалуй, не приходится. Тут и в ясный день редко кого встретишь, не говоря уже про такой, как сегодня.
И тогда Кудин снова начинал плакать. Он не стыдился своих слез, не пытался даже остановить их, он до отчаяния жалел себя, свою напрасно загубленную жизнь, жалел, что так глупо обрываются все его планы, — и потому плакал. Слезы ручьями текли по щекам, смачивали бороду и холодными каплями стекали за воротник кожуха. Кудин утирал их тыльной стороной рукавицы, хлюпал носом, сморкался прямо под ноги.
Он не выключал свет фар, поэтому, когда откинулся на спинку сиденья и посмотрел перед собой, увидел на тусклой поверхности зеркала свое лицо. Небритое худое лицо с глубокими бороздами на лбу, глубоко запавшие глаза — все это размывалось, расплывалось в полумраке и казалось чужим, незнакомым, страшным.
«Это смерть моя, — подумал Кудин, — это смерть моя, и она смотрит на меня, выжидает. Выжидает и забавляется, потому что ждать ей осталось немного. Боже, какая страшная морда. Боже, что ж это я наделал…»
Он тяжело, с размаху упал на руль и стал биться головой о рулевую колонку.
— Так тебе и надо, гад! Так тебе и надо! Подавился наконец-то, подавился…
Когда он попадал головой на черную вмятину сигнала, машина коротко и жалобно вскрикивала, словно от боли или от страха. Эти слабые, почти неслышные из-за воя ветра звуки приводили его в чувство.
Он откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза и утих. Слезы на глазах высыхали, остатки их он утер рукавицей. Потом закурил и жадно, на полную грудь затянулся.
